Починка

      Какими поломки Изуку ни были бы, Мастер всегда чинил его. Это происходило со странной, никому не известной периодичностью, подчиняющейся исключительно воле случая. Но Тошинори брался даже за те повреждения, которые, казалось бы, невозможно исправить самому обычному человеку.       Будь у Мидории человеческие эмоции — то, что до сих пор остаётся для него тайной, покрытой плотным слоем пыли в многочисленных книгах из старой библиотеки; он улыбнулся бы, ведь это происходит вновь.       Яги, его Мастер, говорит с механической, выкованной из стали непоколебимостью:       — Всё хорошо, потому что я здесь, мальчик мой!       Изуку всегда верит ему на слово. Каждый его механизм старается запомнить, анализировать со скрипом шестерёнок любую фразу этого человека, даже если та и вовсе ничего не значила. Как кажется самому Тошинори. Для Мидории — кладезь уникальной информации. Нечто поразительное, не поддающееся работе его железной головы.       …И даже записывает каждый вздох, срывающийся с губ Яги вновь. Своеобразный замкнутый круг, когда человек смотрит на повреждённые, неисправные механизмы.       «Неутешительно», — думает Тошинори, морщится, поддевая кожаной перчаткой одну из шестерёнок на рабочем столе с металлическими держателями, где Изуку лежал, раскинув конечности в стороны. Машинное масло вытекает из сгиба механического плеча почти янтарной, яшмовой жижей, въедаясь запахом в потрёпанную, потёртую временем и работой одежду Яги.       — Поломка, — выносит он вердикт. Не нужно никаких особых навыков, чтобы понять это, но Мидория по-прежнему смотрит на Тошинори с мигающими от интереса лампочками.       (Яги нравится думать так. Но разве робот, всего лишь железяка, может глядеть с интересом?)       Изуку сломан сильнее обычного. Сильнее, чем в прошлую неделю. И сильнее… чем когда-либо.       — Ты действительно наломал дров, — шепчет Тошинори. Рука проводит по железной поверхности аккуратно, практически нежно. И ощущает давно забытое тепло, знакомое до острой боли в грудине, перекрывающей слабое дыхание.       Пальцы гладят переплёт проводов.       Гладят, гладят, и…       Невысказанную мысль Яги хочется унести собой в гранитную плиту. Ведь мутные линзы на миг кажутся Тошинори наполненными жизнью.       …Каждое слово даётся Мидории со скрипом механизмов.       «Одним повреждением руки не отделался», — мелькает в голове Яги, когда он вздрагивает, оцепеневший точно от странного мороза. Но в мастерской не холодно.       Тошинори хмурится.       — Всё в порядке, Всесильный: лишь пустяк, совсем скоро я, должно быть, смогу вернуться в строй, верно? И я же не ломал дрова, кажется. Или… надо было? Простите меня!..       Сиплый смех срывается с тонкой линии сухих губ вместе с алыми каплями. Но даже когда лицо Яги светлеет на мгновение — короткое и горькое, металлический, тошнотворный привкус остаётся на самом кончике языка. А перчатки Тошинори пачкаются лишь больше — он копошится в механизмах со свей существующей в мире осторожностью, находя нужные ему трубы, искорёженные до уродства.       Машинное масло способно пропитаться не только в одежду. Но и в поломанную душу.       …В работе Яги нетороплив: каждое его движение уверенное и плавное, точное до миллиметров — без преувеличения, уже отработанное годами. А Изуку непривычно молчалив.       Натянутое спокойствие режет не хуже острого лезвия.       — Когда-нибудь меня… не получится починить?       И это всё, что осмеливается Мидория спросить, умолкая: чтобы Тошинори мог возиться отвёрткой в полной тишине, ощущая лишь тиканье механического сердца Изуку под слоем металла.       Тик-так. Тик-так. Тик-так...       (Почти как живое)       А Яги вытирает пот со лба, смотря не на робота. Куда-то вскользь, мимо.       Взгляд Мидории кажется невероятно человечным.       (Или Тошинори лишь кажется это — он не уверен, но, сжимая другую, целую руку Мидории в каком-то странном, практически отечественном жесте, сломанные куски души возвращаются на место)       Будь может, способность Изуку — починка?       И пускай Яги уже далеко не Всесильный, это не значит, что он бросит попытки выполнять невозможное.       Потому что даже если Мидория был бы разобран на болты, ржавеющие железки и медные провода, в улыбке Тошинори былая решительность.       Своего мальчика он починит всегда.