Кожа

      В объятиях Хуа Чэна хорошо. В них спокойствие трёх миров, в них ощущение такое, будто в одеяло кутают, пускай и не согреться. Се Ляню и не важно, потому что ему так спокойно-спокойно, до предела.       Се Лянь любит иногда, отвлекаясь от своих повседневных дел, приобнять Хуа Чэна со спины, уткнуться в неё и стоять, слушать родной голос, не всегда даже акцентируя внимание на том, о чем тот говорит. А потом обратно возвращаться к тому, чем был занят до этого, словно ничего и не случилось, словно и не было тех минут легкости и близости обволакивающей. Бесконечной.       Или ощущать на себе чужие руки, когда со спины уже не он, а сам Хуа Чэн. Прижиматься к крепкой груди, спрашивать, все ли хорошо. И получать ответ, что, конечно, все просто замечательно. А как по-другому, когда так доверчиво жмутся, когда любят так очевидно и сильно, что уже от собственной любви сжимается все в груди.       Наверняка сердце бы стучало в груди громко и умиротворенно, а дыхание было бы таким спокойным, но – нет. Ему, если честно, совсем не жаль. За все восемьсот лет никогда не было.       А потом Се Лянь вздыхает, мягко выпутывается, улыбается так тепло и светло, как только может, и говорит, что должен заниматься делами. Которых много. Хотелось бы, чтобы было меньше.       Или, может, поворачивается и обнимает в ответ. Оглаживает спину. Своим лицом прячется а чужом плече и, вероятно, шепчет что-то нежное-нежное, на грани с милыми глупостями (но, конечно, нет. Хуа Чэн никогда не считал глупостями что-то из того, что говорит Се Лянь. Ни за что. И тот случай со шляпой он, конечно, не считал). Или молчит. Все равно. Это хорошо. Хуа Чэну с Се Лянем всегда хорошо и так ужасно тепло.       С того момента, как Се Лянь стал, вроде как, главным на небесах, прибавилось забот и проблем. Но когда Хуа Чэн перебирает руками волосы, когда словно бы неосознанно гладит большим пальцем по руке, все они откладываются на потом. И это по-настоящему чувствуется так безмерно хорошо и спокойно.       А потом, ночью уже, они прижимаются кожа к коже перед сном. Се Лянь не мёрзнет даже в ледяных объятиях, хотя первое время Хуа Чэн переживал (возможно, совсем немного он переживал и сейчас), что ему будет холодно. Но, конечно, нет. Ему с Хуа Чэном холодно вообще не бывает. И быть не может. Тепло обволакивает, проникает, к самому сердцу несётся и там взрывается тысячей серебряных бабочек, нежно их крыльями трепещет.       В объятиях Хуа Чэна Се Лянь раз за разом находит успокоение и абсолютную защиту. Уверенность. Все то, чего ему недоставало так давно, что он уже успел забыть, что когда-то вообще было нужно.       И так неизбежно-тягуче, ощущая приятную тяжесть в груди, Се Лянь чувствует любовь. С концами в неё отдается, увязает. Счастливый абсолютно, потому что знает, что это – шаг в правильную сторону.