Голос Санвилл

Санвилл почти всегда молчала. А если и начинала говорить, то говорила коротко и негромко, точно стесняясь собственного голоса. И действительно первое время он и сам находил её речь непривычной для себя. Непривычно… выразительной, что ли? Другие его знакомые общались обычными, лёгкими, простыми языку оборотами, не прятали глаза через секунду после того, как они вдруг загорались радостью и не замолкали резко при любом, даже самом тихом и привычном звуке вроде хлопнувшей двери. Сан же и вздрагивала, и замолкала. Казалось, ей тяжело не столько просто произносить слова, сколько говорить их в чьем-то присутствии. Это не было стеснением. Скорее чем-то более глубоким, осевшим в ней уже очень давно. Было ощущение, что когда никого нет рядом, она может говорить и говорить часами, не волнуясь и не стесняясь ни разу. Только вот с кем тогда кроме самой себя? Его догадка подтвердилась. Да еще как, надо сказать. Это было под утро. В тот день ему зачем-то понадобилось прийти в школу раньше обычного, а так как была зима, светало рано, так что когда он вышел из дома, рассвет еще только начинал набирать силу и серые многоэтажки стояли в красноватых, самых первых солнечных лучах. Он торопливо топал вдоль улицы, поправляя рюкзак и сердито дергая капюшон — опять сбился, зараза. Как всегда пришлось встать на светофоре, который по своему обыкновению прямо перед носом зажегся красным. И вот тогда… Сперва решил, что показалось. Глянул верх, повертел головой. Ничего. Уже думал наушники надеть, но тут снова. И на сей раз отчётливей. В задумчиво-сонном воздухе безлюдной улицы, среди одинаковых пепельных домовых коробок, залитых розовато-малиновой солнечной акварелью, разлился ГОЛОС. Неуловимый, странный, то затихающими, то вновь загорающимися переливами. Лёгкий, как птица, и незримый, как призрак. Он слетал с железных крыш, разливался между стен и углов домов, плавно перепрыгивал с фонаря на фонарь, с дерева на дерево, опять взмывал куда-то вверх, пропадал, кружил, затихал… и возвращался снова. Он звенел на окнах, горящих солнечными отблесками, отражался от труб, витал над голыми верхушками тополей. И не спускался вниз. Светофор всё еще горел красным, а он уже опрометью мчался через дорогу, где, к счастью, не было пока машин. Но бежал не к школе. Через пять минут голые ладони уже судорожно хватали ржавые перекладины пожарной лестницы старой заброшки. Он задыхался, вспотел, рюкзак бросил внизу, на земле, глаза бешено смотрели вверх, а уши из последних сил ловили голос между порывами ледяного ветра, то угасающий, то вновь набирающий силу. Последним рывком он выпрастал себя на крышу и вот тут, как был — в съехавшей набок шапке, красный, мокрый и на четвереньках — окаменел. Она. Маленькая фигурка стояла на припорошенном снегом железе к нему спиной. Ветер чуть шевелил её алые волосы, горящие от рассвета, бьющего ей прямо в лицо. А ее голос, такой же заунывный, таинственный и неземной, лился и дрожал вокруг крыши в морозном воздухе. Санвилл подняла руки — и голос невесомым порывом взлетел выше, разлился в стороны. Его потоки стелились над малиновым от зари городом, витали над крышами и кружили в небе первые снежные хлопья, тоже горящие от солнца розовым золотом. Песня без слов всё поднималась и завивалась в небе. Казалось, это был голос самого города. Так звучат молчаливые улицы, солнечные крыши, безлюдные дворы и январское небо. Звучат по-настоящему, когда нет ещё вездесущего дневного шума, людей в собак, когда ВСЕ ещё принадлежит САМОМУ СЕБЕ. Санвилл опустила руки и замолчала. Сразу стало очень тихо. Он услышал ветер, проехавший мимо мусоровоз и карканье ворон. Где-то внизу перекликнулись дворники, начиная скрести лопатами снег. Залаяла бродячая собака. Чирикнул сорвавшийся с крыши воробей и пискнула невидимая среди тополиных веток синичка. Снова подул ветер. Санвилл обернулась. И он увидел, что она густо-густо покраснела, сразу как-то сжавшись и съежившись. — Ты… Ты слышал, да? — уже обычным, тем самым сдавленным голосом спросила она. — Да, но… Чего это ты? Почему ты вообще это скрывала, чего же тут стесняться? — опешил он, — твой голос, он-он-он… Да ёлки, ты нереально поёшь, почему ты?! — Я не хочу говорить. Просто пообещай, хотя нет, — тут она быстро подошла к нему и серьезно, почти зло, посмотрела в глаза, — ПОКЛЯНИСЬ, что НИКОГДА, НИКТО и НИ ЗА ЧТО не узнает от тебя, ЧТО сегодня здесь было, ты меня понял? Он даже испугался. Отшатнулся на шаг и пробормотал: — Т-ты это чего, мне же понравилось, ты чудесно… — Поклянись! — её глаза горели, она выглядела так грозно, что он поспешно выпалил: — Ладно-ладно, всё понял, я клянусь, что никто, ни за что там и…как его… и никогда не узнает, что сегодня ты тут пела! Так? — Так, — кивнула она и тяжело вздохнула, — прости, тебе не стоило приходить… Я в смысле сейчас. Надо было сказать, конечно… — Да нет-нет, Санвилл, всё нормально, — он попытался улыбнуться, но, кажись, вышло неловко, — я всё понял, больше не буду тебя беспокоить, не бойся. Она опустила глаза и снова кивнула. — А… Да, я вообще-то в школу шёл, так что…ам…пока, — и он поспешно стал спускаться вниз, смущённо на неё поглядывая. Странно, ничего же вроде не сделал, а чувствовал себя таким виноватым, словно только что прочел чей-то личный дневник на самой сокровенной странице. Санвилл не выглядывала из-за крыши и не следила за ним. Лишь когда он уже почти достиг низа её красная голова высунулась за перила и тут же пропала обратно, как только встретилась с ним глазами. Подобрав занесённый снегом рюкзак он торопливо потопал к школе. Дворники уже гремели железными лопатами, разгребая снег. И, наверное с таким же громким, противным звуком, у него на душе скребли кошки.