Холод

Арсений закрывает глаза и ныряет чуть дальше черноты своих век. Руки обдаёт холодом — так бывает всегда, когда получается. Он хотел бы засмеяться, но уже не может. Три месяца у него не выходило. Три месяца бессонницы, алкоголя и навязчивой идеи, услышав о которой, психиатры могли бы уже давно упечь его в местную больницу и обколоть чем-то, от чего бы он смог наконец очень крепко уснуть и не чувствовать себя проснувшимся даже наяву. Но у него получилось. Арсений осторожно протягивает руку — ту, другую — вперёд и натыкается на влажную, будто бы дышащую стену. Кажется, на этот раз сразу в нужное место. Он продвигается медленно и не смеет открывать глаза. Там, снаружи, только холодная квартира, две пустые бутылки на подоконнике и тошнотворно пахнущая забитая пепельница. Здесь, внутри — запах влаги, земли и чего-то ещё. Приторно-сладкого, замутняющего разум, но вызывающего головокружение. Если он пойдёт дальше и наткнётся на дверь, он почти у цели. Если он найдёт ключ и откроет эту дверь, он не зря делал всё это. Если впереди будет глухая стена, он откроет глаза и застрелится.

***

Утро наступило на шею своим замызганным тяжёлым ботинком и ослепило солнцем сквозь закрытые веки. Арсений всегда просыпался чуть раньше — было приятно сидеть на кухне в тишине, пить свежесваренный кофе и обдумывать грядущий день. Потом он снова приходил в спальню и, какое-то время полюбовавшись на спящего парня, наклонялся прямо к уху Антона и шептал какие-то глупости. Какое-то время глупостями было «Солнышко, уже вставать пора, ты всё проспишь». Через полгода это уже превратилось в «Тош, я, конечно, люблю тебя как коллегу, но нахера ты поставил «замачиваться» одну чашку из-под чая на ночь?». Антон никогда не просыпался от этого. Он смешно морщил нос, сквозь сон бормотал что-то о том, что в Азии сегодня идут дожди, Макар вкусно готовит, а какой-то загадочный и безымянный молодой человек может оставить свои надежды, потому что у Антона, вообще-то, есть парень, и Антон его любит. Попов, внутренне называя себя тюфяком, глупо таявшим из-за влюблённости, каждый раз оставлял Антону ещё пять минут на сон. А потом ещё пять, потом пятнадцать, потом «ну полчасика». В итоге оба опаздывали почти всегда и везде — общие знакомые шутили что-то про злополучный «артон», Шастун умудрялся злиться, даже зевая, а Попову, кажется, наконец-то стало всё равно. Попову в целом на всё было плевать, если рядом был Антон. Каким-то волшебством Шастун его к себе приковал, стал постоянным источником серотонина, хотя, казалось бы, уже через пару месяцев чувства должны были стать чуть проще. Всё действительно было хорошо.

***

Арсений чувствует под пальцами мох и холодный камень. Его сердце заходится в учащённом ритме ликования и надежды. Он знает, что надеяться на что-то и тем более радоваться пока рано. Более того, даже если получится, ему придётся заплатить, и заплатить больше, чем он мог бы себе позволить. Он знает это, но, на самом деле, до конца не может это осознать. Арсений читал об этом много, много и разговаривал об этом, пусть и до сих пор не уверен, что хотя бы половина его собеседников не читали ему заученные фразы для развода каких-нибудь легковерных дурачков. Арсений хочет сделать что-то очень значимое, и такой же значимой должна быть цена. Он не знает, в чём она измеряется. Единственное, в чём он уверен — за всё надо платить. А за это он готов отдать и жизнь. Камень под пальцами шершавый, будто выеденный червями, и если прислушаться к ощущениям достаточно сильно, то слегка вибрирует. Сердце Попова делает кульбит, когда он чувствует, как стена начинает уходить немного в сторону, будто закругляясь. Наряду с радостью внутри нарастает тихий страх. Страх, который он подавляет уже почти год. Страх неизвестности?

***

В тот день они никуда не опоздали. День был солнечной субботой с аномально высоким атмосферным давлением и несбывшимся обещанием осадков. Они никуда не выходили — сидели дома и смотрели какой-то глупый фильм, почему-то вызывающий желание смеяться где надо и где не надо. Антон вышел за вином, винстоном и чёрным хлебом. Арсений ждал его почти час, пока не начал действительно бояться.

***

Ноги затекают. Те, настоящие ноги. Эти ноги затекать не могут по определению — в них нет крови, нет мышц, он даже не уверен, что ходит, а не плывёт по воздуху. Если там, конечно, есть воздух. Он нащупывает маленькую, размером с ноготь его мизинца замочную скважину: Прежде, чем открыть глаза и закричать, он понимает, что он всё это время сжимал ключ в руке.

***

Эдик не из тех, кто оставляет объявления в псевдомистических журналах. Он даже не из тех, кого знакомые вспоминают на словах «я уже отчаялся, но тут появился он, и он будто бы знал всё, но…». Он Эдик. Эдуард, если вы пытаетесь воззвать к его совести (что, как правило, бессмысленно). Бьёт татуировки в задрипанном салоне и читает не самого лучшего качества рэп. Он просто Эдик — один из десятка подобных «Эдиков» с разными именами, которые найдутся среди знакомых почти у каждого. Разве что человек он правда хороший. Но это, наверное, всё, что мог сказать о нём Арсений. Эдик немногословный и слишком прямолинейный, но, оказавшись на грани между суицидом и юбилеем запоя, Попов впервые услышал что-то кроме бессмысленных слов поддержки, «блять, ну если тебе похуй на друзей, то поступай как знаешь» и «я нашла одного хорошего врача». Это было «я знаю один способ, и я сказал бы, шо хуйня это ебаная, а не способ, но бля, те, братан, терять уже толком и нечего». Через неделю Арсений впервые ощутил, как не его рук, но его души (хотя стоит ли это так называть? и осталась ли у него душа после этого?) коснулся влажный дышащий камень.

***

Арсений не может дрожать, но если бы он мог, ключ бы давно выпал из его руки. Он даже не знает, есть ли пол там, где он оказался, но что-то ему подсказывает, что заново бы ключ он не нашёл. Ему кажется, что камень сам раздвигается перед ним, стоит ему только прикоснуться ключом к месту, где должна быть замочная скважина. Где-то совсем недалеко от себя он ощущает тяжёлое хриплое дыхание. Душу снова сковывает ужас, который он пытается игнорировать, но выходит неожиданно сложно. Он столько прошёл, но так и не знает, что ему предстоит сделать. Умереть? Потерять что-то чрезвычайно важное? Занять место Антона? Арсений жмурится ещё сильнее и вдруг понимает, что ему всё равно. Он и раньше так считал, но сейчас он это чувствует всем своим существом. Что бы ни ждало его, он готов ко всему. Что-то очень важное вдруг исчезает, и он будто почти становится невесомым, но вместе с этим проходит и ужас. Арсений плывёт вперёд.

***

Он просыпается без будильника, и солнце едва пробивается сквозь шторы. За последний год он привык просыпаться именно так, но каждый раз, когда он открывает глаза и натыкается взглядом на спокойное лицо перед собой, ему сразу хочется улыбнуться. Последние несколько дней ему снились кошмары. Долгие, нестерпимые, душные. Но каждое чересчур раннее пробуждение в пять-шесть утра, пусть и омрачённое недосыпом, кажется ему благословением. Арсению отчего-то холодно. Вставать не хочется от слова совсем. Он заворачивается в одеяло, почти стаскивая его с Антона, но замечает, как его ресницы дрогнули. — Доброе утро? Шастун открывает глаза. Это практически первый раз, когда он так легко проснулся, и, кажется, даже на его лице отражается какое-то недоумение. Золотистые ресницы слиплись — Арсений сдерживает порыв спросить, не снилось ли ему что-то плохое. Недоумение на лице Антона разглаживается за несколько секунд. Он внезапно улыбается широко-широко и обнимает Арсения, утыкаясь носом ему в макушку. — Боже мой. — он смеётся непонятно чему, и Арсений убеждается, что снилось ему что-то странное. — Пиздец. Блядский боже. Доброе утро. Антон смеётся — Арсений, не совсем понимая, что происходит, обнимает его в ответ. Хочется спросить, что с ним такое. Хочется спросить, почему Антон настолько горячий. Или почему в комнате холодно, как в ледяном подвале, если все окна закрыты, а отопление уже включили. Но это незачем. Очень хочется спать. И всё хорошо.

***

Эдик говорит, что не дозвонился и начал беспокоиться. Что ключи от квартиры появились года три назад, когда Арсений отъезжал по срочным делам в другой город, а цветы поливать было некому. Эдик не говорит, что Арсений не очень любил домашние растения. Он и не говорит, что Арсений всегда слишком беспокоился насчёт своей безопасности и не оставлял ключи даже друзьям. Не говорит о том, что естественные причины смерти записали, даже не пытаясь расследовать, будто заранее зная будущий сценарий. Эдик улыбается. Немного грустно, но грусть пройдёт. И это хорошо. Он правда рад, что у Арсения вышло. Так же, как и у Эдика когда-то.