Грешник

ich muss mich wieder wehtun weil nur der Schmerz mich heilt я должен снова сделать себе больно, потому что только боль может меня исцелить. Eisbrecher — Leider

Ангелы теряют веру, когда Бог о них забывает. Македонский стал тонущей в своём заштопанном свитере тенью Четвёртой. Он прятал руки: запястья хвостами оплетали длинные тёмные змеи — шрамы, которые он сам себе оставлял в наказание за собственный грех. Бог его не простит, и Македонский устал молиться, потому что легче не становилось. Молитвы на вкус были горькие, как сизый дым. «Помолись хорошенько, Мак». Каждый раз, опускаясь на колени, Македонский видел Волка перед собой, слышал звук расстёгивающейся ширинки и чувствовал на затылке пальцы, которые больно хватали за волосы. Если за окном была гроза, Македонский не мог заснуть. В ночь, когда Дом отпустил Волка к его луне, небо рассекали молнии, и оно то и дело оглушительно взрывалось. Он вспоминал россыпь фиолетовых мёртвых звёзд на собственной коже, которые Волк оставлял на его теле с каким-то жестоким наслаждением. Македонский отчётливо видел перед лицом блеск в его глазах, в темноте Клетки казавшихся жёлтыми и звериными. Раскаты грома бились в голове собственным сдавленным криком, который ладонь Волка превращала в жалкое и беспомощное мычание. «Ты будешь делать, как я хочу». Мёртвые звёзды потом долго чернели на его теле. Волк теперь приходил во снах и ломал ему крылья. Он выдирал перья одно за другим, медленно, жестоко, и швырял в разные стороны — теперь ему не за чем было прятать своё лицо. Вокруг в багряном тонули бело-золотые пятна. Крылья каждый день вырастали заново, и всё повторялось: Волк не хотел, чтобы Македонский умел летать. Замкнутый круг — кара за все грехи. Македонский молчал, принимая боль, и даже плакать боялся. Нельзя. Не ему. Никто не видел его боли, ведь он прятал её под свитерами и прятался сам: среди теней, трещин Дома и надписей на стенах. Он пытался раствориться, впитывая чужие голоса, пытался стать воздухом — дымом сигарет или кальяна в Кофейнике, музыкой Горбача, пылью на тумбах, следами от колёс колясок и кроссовок на старом дощатом полу Серого Дома, слухами Бандерлогов — и оставить своё физическое тело, стать свободным от боли, от страха… От Волка. «Я всегда буду рядом, Мак». И ведь Волк был. Он был рядом. Македонский начал считать свои веснушки прикосновением солнца, когда Волк обхватывал руками его щеки и вовлекал его в поцелуй. Волк часто зарывался носом в копну его светлых волос и шептал куда-то в шею слова любви, нежно целовал в лоб, забирался к нему в кровать посреди ночи и ложился рядом и просто грел его своим телом. Вечность текла и текла сквозь пальцы, когда они вместе сидели на крыше и кричали в небо, когда Волк играл на гитаре, забавно сдувая с лица непослушные белые пряди. Рядом с ним Македонский почти научился летать: его крылья доставали до облаков. Он был слишком влюблён, чтобы заметить звериный оскал. Ангелы разбиваются, когда падают с крыши со сложенными крыльями. Дом ему не позволил: он подослал ему Химеру на чердаке, и она убедила его не прыгать. Зря. Зеркало в туалете смотрело в дыры его души слишком долго, и Македонский больше не мог терпеть. Он разбил его, превращая своё отражение в трещины. Он и сам был в трещинах с ног до головы. Он попытался освободиться во второй раз, и боль потекла кровью по вспоротым запястьям. Но и тогда Дом не позволил ему уйти. Он слишком любил детей стеблей, выброшенных и недолетевших. Дом принёс его в Клетку. И теперь Волк не оставлял его ни на минуту. Он был в Клетке постоянно, просто молчал и не мучил его, когда Пауки приносили еду или осматривали его. «Ты правда думал, что сбежишь от меня?» Его посеревшее лицо казалось старше, чем на самом деле, белёсая чёлка была мокрая от пота, губы слишком живо кривились в полуулыбке, и лишь глаза — навсегда распахнутые глаза, подёрнутые поволокой и не видящие — говорили о том, что Волк действительно мёртв. Он сидел рядом с ним гладил его по спине и сжимал обломки крыльев, впивался ногтями в плечи, в шею, до крови царапая. Иногда — стоял у стены и сжимал в руках оборванные перья: с них капала тёмная кровь. «Они знают, что это ты убил меня, и они ненавидят тебя. Я один любил тебя, Мак, и вот что ты со мной сделал?» Македонский — грешник, и это — его небесное наказание. А порой вместо Волка у стены в тени стоял он сам, и это было ещё страшнее. Руки — по локоть в крови. За спиной — кости, оставшиеся от крыльев, и растрёпанные перья, грязно-серые, обугленные, покрытые пеплом и сажей. С кожаного ошейника на шее свисала ржавая цепь, а в глазах сидел Дьявол. В первый день после попадания в Клетку пришёл Слепой и принёс с собой запах болота и холодный ветер — дыхание Изнанки. Одни Изнанки боялись, другие — мечтали туда попасть, но лишь немногим это удавалось. О ней не говорили вслух и рассказывали шёпотом, но стены Дома слышали все секреты, впитывали их и хранили — в надписях, в трещинах и в рисунках. Многие верили: на Изнанке незрячие видят, колясники ходят, а неразумные становятся мудрецами. Таинственное и пугающее Не-Здесь творило чудеса, меняло лица, открывая тебе самому твою истинную сущность, если ты осмеливался распахнуть глаза пошире, и забирало боль. Изнанка манила Македонского лунными дорогами, но одновременно пугала его пепельно-серым туманом: а что от него останется, если не будет боли? Боль вросла в него, давно пустила корни внутри, она билась в груди вторым сердцем, и Македонскому казалось, что его тело обернётся прахом, если её забрать. — Почему ты это сделал, Македонский? — спросил Слепой загробным голосом и повернулся к нему, точно мог что-то увидеть в его лице незрячими белыми глазами. Паучьи пальцы стиснулись на острых коленках, выпиравших из дырок в джинсах. — Ты сделаешь это для меня, Мак? — Волк, я не могу! — Я хочу, чтобы Слепой убрался с моей дороги. — Не проси меня об этом. Нет! — Я люблю тебя, Македонский. Неужели ты не любишь меня? — Я люблю тебя, Волк! Но… — Докажи. — Прошу, не заставляй меня совершать грех… Македонский молчал. — Дурак. Ты дурак, Македонский, — выдохнул Слепой, встал с его кровати и ушёл. С его длинных волос свалился высохший жёлтый лист. Македонский подобрал его и сунул себе под подушку. Скрип колёс по половицам разбудил Македонского дня через три после того, как его навещал Слепой, и он, повернувшись, увидел перед собой растрёпанную физиономию Табаки. От него пахло сигаретами, мёдом и орехами. — Здравствуй, Красный Дракон, — слишком громко прошептал Табаки. Он скользнул по Македонскому взглядом, задержался на перебинтованных запястьях с свистящим вздохом. — Сфинкс боится приходить. Боится, что это из-за него. Не знаю, с чего он взял… Если он обидел тебя, Мак, я его убью! — Не из-за него, — выдохнул Македонский, удивившись, с каким трудом буквы складывались во рту в слова. Табаки покачал косматой головой — в волосы были вплетены бусины и маленькие колокольчики, которые забренчали от движения — и взглянул на него. Македонский тут же спрятал глаза, вжал голову в плечи. — Можешь не говорить со мной, но я буду здесь, если что. И он действительно был. Табаки приезжал каждый день в часы, разрешённые Пауками. Он сидел рядом, рассказывал истории, которые сочинял на ходу, распевал старые песни, звенел миллиардами своих браслетов, как гадалка или шаман, читал ему индийские сказки или играл на губной гармошке. Табаки приносил кусочек Дома — тот, о котором Македонский успел забыть: его волшебство. Порой Табаки доставал сигареты, хотя Македонский не курил. Тогда курил он сам, а потом его прогоняли Пауки и распахивали окна, чтобы выветрить дым и табачный запах. Он не задавал вопросов и не просил отвечать. Табаки мог притащить ароматный фруктовый чай — настоящий, а не тот, противный, из пакетиков — и грецкие орехи, которые раздобыл в Кофейнике. Они с Македонским поменялись ролями. Когда Табаки был рядом, Волк уходил, и Македонскому было тепло. Иногда он приносил карты Таро — подарок кого-то из Летунов — и гадал по ним, но перестал после того, как они в третий раз предсказали смерть. — Эхе! Прости, Мак, что-то я явно не в форме сегодня! — сказал он слишком громко, засовывая их подальше в один из карманов своих бесконечно-карманных жилеток, и хлопнул его по плечу. Браслеты на его запястьях весело брякнули. Македонский не понял, за что Табаки извинялся: за то, что предсказал ему смерть, или за то, что не заметил, что он хотел умереть. Македонскому было всё равно. Он давно уже всех простил. Кроме Волка. И себя самого. В один из дней за окном Македонский услышал взрослые голоса и выглянул, тут же отпрянув. На улице разбили палаточный лагерь. Между палатками сновали люди — бритоголовые, белоснежные с ног до головы, босоногие, похожие на далёких привидений. Они подходили к Дому, тянули к нему руки, заглядывали в окна, пугали воспитанников своим странным видом. По ночам Македонский нередко слышал, как они громогласно молились. Они нашли его. Как они нашли его? Македонский вздохнул. Македонский закрыл глаза, вспоминая, как они молились и с трепетом, с восторгом ждали его чудес. Быть может, вернувшись к ним, он отмоет кровь со своих рук? Однажды Табаки притащил огромную коробку с самым ценным хламом. Он ловко переметнулся со своей коляски на кровать к Македонскому. Весь день они провели, разбирая священный хлам — засушенные цветы и травы, ореховые скорлупки, рваные бусы, амулеты и обереги, шнурки, значки и брошки. Табаки рассказывал истории, связанные с каждым из них: почти все были подарками Дома, которые он хотел сохранить. А потом Табаки с самого дна коробки достал две вещицы: шестерёнку от разбитых часов и абсурдно длинное белое перо. Он сказал: — Повелитель Времени скоро снова будет запускать круги на воде и дарить подарки. Он дарит везучим шестерёнки, особенно везучим — перья цапли, а везуче особенным дарит и то, и то, чтобы они могли выбрать, что им ближе. — Почему Повелитель Времени считает меня… особенным? — спросил Македонский тихо. — Ты сам это увидишь. Однажды, — уклончиво ответил Табаки и уткнулся плечом, мягким из-за трёх надетых друг на друга жилеток, в костляво-острое плечо Македонского. Табаки казался заботливым и поддерживающим и относился к Македонскому так, как прежде не относился никто. Кроме Волка. Волк научил его одному: друзья — любовники? родственные души? — делают больнее всего. Ты доверяешься им, и они сажают тебя на цепь, превращая в своего ручного ангела. Доверие — оружие тех, кто хочет тебя сломать, и в конце концов у них получается. Македонский доверился Волку, вручив ему власть над собой, хотя сам изначально того не понимал. Не доверяй никому. Никогда. Даже себе. Себе — в первую очередь. Ты никогда не знаешь, как далеко можешь зайти. Ты никогда не знаешь, где твоя точка невозврата. Табаки наклонился и аккуратно сунул цаплево перо Македонскому за ухо и улыбнулся. А потом он ласково обхватил его щёки большущими ладонями. Македонский отдёрнулся, ударившись затылком о стену, точно его обожгли раскалённым железом. Волк стиснул с силой его подбородок, заставляя смотреть на него, больно впился ногтями в щёки. В его глазах полыхал Ад, зрачки расширились по-волчьи, по-хищному. Волк впечатал Македонского в стену так озверело, что от удара звёзды перед глазами посыпались, и навис над ним, скаля белоснежные клыки. Македонский взорвался миллионами планет. Волк сжал его запястья до синяков и придавил к стене у него над головой. В светло-карих глазах, казавшихся жёлтыми в темноте, не было ничего, кроме звериной злости, хищного экстаза. — Волк, не надо… — взмолился Македонский дрогнувшим голосом, когда Волк впился ему в шею клыками. Он шарил под его свитером свободной рукой, скользил по выпирающим рёбрам и животу, выкручивал соски, заставляя шипеть от боли. Мир Македонского превратился в бешеные вспышки кроваво-чёрного. В солнечном сплетении заледенел страх. Пальцы Волка точно живое пламя: там, где он касался, должны оставаться волдыри ожогов. Македонский бился мотыльком в его лапах, а Волка это только дурманило, как Лунная Дорога. Его глаза пылали мутным огнём, в них плескался азарт, смешанный с безумием и жестокостью. — Просто расслабься. Волк целовал его грязно и больно, задирал свитер и кусал под ним, оставляя следы — на шее, ключицах, груди, на острых плечах. Македонскому казалось, что с него живьём сдирали кожу. — Мак, что с тобой? — голос Табаки где-то вдалеке звучал очень взволнованно, а Македонский хватался за горло, задыхался и судорожно дёргался, и волосы липли к мокрому лбу, а перед глазами резко потемнело. — Волк, пожалуйста… — Ты расстроил меня, Мак. — Мак! — Далеко и близко одновременно истерически надламывающийся крик Табаки пульсом бил в голове. Волк мучил его рьяно и дико. Волк раздирал его на куски, как зверь — добычу. Македонского разрывали невыносимые разряды тока, Волк — оголенные провода. — Мне больно… — прошептал Македонский срывающимся, хриплым голосом в блеклой надежде. — Остановись! — Заткнись! — только и прошипел Волк и рванул за волосы, потянув на себя. — Заткнись, или будет ещё больнее! В груди синим пламенем газовой плиты вспыхнули злость и ненависть, прожгли чёрные дыры в ангельском сердце. Македонский почувствовал, как в венах забурлили собственные проклятия. Волк дышал со свистом и сжимал Македонского до хруста, притягивал к себе, к разгорячённому телу и сжигал его заживо. Он проломил Македонскому грудную клетку, вырвал сердце, сгнившее, почерневшее, сожженное, когтями и сдавил в руке, превращая в пепел. Изуродованный игрушечный ангел с растерзанными крыльями валялся в грязи на рельсах, и свет впереди был не надеждой, а смертью: это нёсся поезд в конце тоннеля. Этому смертельному поезду имя было Волк. — Ты мой, Македонский, — почти ласково прошептал он ему в шею, когда всё закончилось. — Не расстраивай меня больше, хорошо? Я люблю тебя, Мак, и ты это знаешь… Я не хочу, чтобы мне снова пришлось причинить тебе боль. Македонский молча лежал и тихонько всхлипывал, пока между ног хлюпало и болело, а Волк лежал на боку и прижимался потной грудью к его спине. Ночью Македонский пожелал, чтобы Волк горел в аду, и его проклятие слишком быстро достигло цели. Утром Волк не проснулся. Всё, что Македонскому от него осталось — синяки и фиолетово-чёрные кляксы засосов, следы от укусов, кровавые нити царапин, кипящая боль во всём теле и отвращение, которое желчью вырвалось утром из горла и утекло в канализацию, скользнув по ржавой раковине. Ангелов ломают люди. Волк забрал у Македонского всё, кроме боли, и она прожевала его и даже косточек не оставила. Волосы липли ко лбу, мир крутился перед глазами, горло стянуло от сухости, а изо рта на простынь капала слюна. Македонский лежал на боку, и подушки под его головой не было, и рядом стояла одна из Пауков: она выглядела жутко встревоженной. Она помогла Македонскому сесть на кровати. Он вытер свитером губы, принял дымящуюся чашку у неё из рук и кивнул ей, не в силах выдавить ни звука. — Ты меня напугал, — признался Табаки, когда Паучиха оставила их одних. — С тобой свихнуться со страху можно, Македонский! Македонский ничего не говорил. Он сжимал дрожащими пальцами чашку: из неё исходило тепло, которого ему не хватало. Уже успевшие зажить за всё время в Клетке запястья снова болели — или, возможно, Македонскому просто казалось, что они болели. Или это Волк вновь разодрал их в кровь? — Я не хотел, — прошептал Македонский, сам не понимая, чего именно он не хотел. Табаки облизнул губы кончиком языка и сцепил руки в замок. — Он сделал тебе больно, Мак? — спросил он. — Волк. Он причинил тебе боль? Македонский не отвечал, а Волк кривил губы в тени. Его молчание, видимо, громче слов убеждало, потому что Табаки нахмурил лохматые брови и сказал: — Тогда под землёй ему самое место. — Табаки… — выдохнул Македонский и чуть не выронил чашку из рук. — Мы всё знаем, Мак. Ну… Что это ты сделал с ним. Слепой догадался первым. — Я не хотел… — выдохнул Македонский. За спиной захрустели обломки крыльев. — Он хотел, чтобы я убрал Слепого… Я… Я испугался… Я не хотел, Табаки, я не хотел… Он повторял это, как молитву, хотя сам не верил в свои слова. Македонский взглянул в сторону окна. Акула, видимо, пригрозил бритоголовым полицией или судом, и они подвинули свой лагерь, но всё ещё были там. Наружность тянулась к нему их руками. Наружность дышала в спину, хватала за полы бесформенной белой робы, которую напялил на него когда-то дед. Наружность смотрела глазами бритоголовых людей, ждавших своего Ангела. — Я убил его. Я совершил страшный грех! Македонский посмотрел на него глазами, полными слёз. Чай давно остыл, он стискивал чашку с такой силой, что она вот-вот должна была расколоться. — Ой, прекрати, Мак! Ты просто выпустил своего Красного Дракона наружу! Выкинь уже наконец чепуху эту, про святость и ангелов… Это не ты, Мак, это они тебя таким сделали! — Они всё, что я когда-либо знал, — выдохнул Македонский. — Ты знал Дом, — возразил Табаки. — Сфинкс меня ненавидит… Сфинкс предупреждал меня, чтобы я не творил чудеса… — Когда Слепой сказал, что ты здесь, Сфинкса аж от ужаса перекосило… Мак, видел бы ты его рожу! — Табаки сообщил это громогласно, пытаясь шутить. — Сфинкс — это Сфинкс! Он иногда бывает дурачиной, иногда ведёт себя, как индюк, и навевает жути, но он ни в чём тебя не винит. Он простил тебя, Македонский! — Табаки сложил руки на груди и поджал губы сосредоточено. — Мак, всё произошло так, как должно было произойти! Дом не знает случайностей. Ты — дитя стеблей. Дом — это мы. — Я забрал чью-то жизнь! Какое право я имел на это, Табаки? Я проклял его! — Он это заслужил, если осмелился поднять руку на Дракона, говорю тебе, он получил сполна! Ты сильнее нас всех, просто боишься быть сильным! — Он потянулся к нему, но тут же отдёрнул руку, видимо, вспоминая припадок: он боялся прикасаться к Македонскому. Он боялся… сильнее ему навредить? Все остальные нуждались в его чудесах. Все остальные пользовались ими, и им было не важно, что ему самому было больно. Но не Табаки. Табаки всегда говорил о нём, как о ком-то… великом? могущественном? Табаки видел в нём что-то, к чему сам Македонский был слеп. Македонский слышал голоса с улицы. Чей-то сиплый, истерический голос требовал у Акулы выдать ему их Ангела, потому что Дом украл его у них, потому что без него они пропадут. У Македонского что-то сжалось в груди. Он почувствовал, как за спиной вновь зашелестели белые крылья и как лимонный сок защипал воспалённые щёки. Ангелов люди же и создают. Он всегда забирал чужую боль и чужие страхи, пока они не прогрызли дыры в его душе, как мыши — в стенах. Он творил чудеса так часто, что сам становился этими чудесами. Они то срывались теплом с кончиков пальцев, то разрядами тока прошивали вены. Одно из таких чудес стало проклятием для Волка. — Не забывай про подарки Повелителя Времени, Македонский, помни про круги на воде! — Табаки хитро подмигнул ему, когда кто-то из Пауков зашёл в Клетку и сказал, что ему пора сваливать. Он перебрался на свою коляску и покатил к дверям. — Табаки, — позвал его Македонский напоследок. Табаки остановился и развернулся. — Спасибо… — Мы ждём твоего возвращения, Красный Дракон, — ответил Табаки и улыбнулся во весь рот. Македонский встал, когда косматая макушка Табаки скрылась в дверном проёме, и на дрожащих ногах подошёл к окну и задёрнул занавески. Он больше не видел бритоголовых, пришедших за ним: хватит. Македонский не знал, какой ему выбрать путь, но сейчас он сильнее всего ощущал связь с Серым Домом. Он не верил ни Табаки, ни Сфинксу, ни Волку, ни даже… себе. Зато верил Серому Дому. Если Дом не позволял ему улететь, быть может, он действительно стоил чего-то? «Да какой ты Дракон? — расхохотался Волк у него над ухом. — Ты ангелочек на цепи, птаха без крыльев, а не Дракон». — Больше нет, — выдохнул Македонский. Он осторожно взял перо, сунутое ему за ухо, и поднял с тумбочки крохотную шестерёнку. Он положил их под подушку — туда же, где лежал лист, принесённый Слепым Не-Отсюда. Он слишком долго работал Ангелом, и это его достало. Хватит. Иногда Ангелы становятся Красными Драконами и учатся вновь летать.