Как пикси задобрить

      Пятый явно не был гимнастом. Лидер бы об этом знал. Но вот парень снова спит, обняв ноги в складочке на диване, а Лютер снова не знает, как можно умудриться заснуть в таком положении и в таком месте. Как это произошло снова, он не понимает. Единственное, что получеловек понять может, так это то, что Пятому надо заканчивать пить столько кофе и не спать по трое суток. А ещё Лютер в курсе, что нести лёгкого мальчика всё равно надо суперсильному из семейки Харгривзов.       Потому что мальчик не простит ему, что он оставил его в таком положении, если узнает, что кто-то видел его таким. Близнецы чувствуют такое за версту. И тот относит скрытно парня в его комнату, радуясь, что в этот раз он хотя бы не вниз головой спал, свисая с кресла пополам. Такой Пятый никак не сочетался с ворчливым мелким старикашкой, который всегда преобладал над ним в бодрствовании. Наверное, снова разминку или растяжку делал и отключился. Милый парень всегда спит в этом куске говна внутри, а когда и оно спит, то это его альтер эго всплывает со дна и мило сопит уже в реальности.       Всплывает, кстати, тоже только говно.       Поэтому Лютер пытается тихо покинуть обитель пикси, пока она не проснулась. Но не получается. Ребёнок из складочки как книжка раскрывается и на постели потягивается, прогибаясь. Он улыбчив и счастлив, и готов к новым пакостям. И первым он решает дать по лбу дверью брату, перемещаясь вперёд, перед чем ещё топчется по большим ногам. И вот, ищи свищи. Сколько он поспал? Час или два? Может, трогать не надо было? И когда он вообще проснулся? Специально, наверное, подождал пока донесут, чтобы позлорадствовать. Лютер, конечно, не очень аккуратный и слишком неловкий, горилла же всё-таки, но он старался хотя бы, чтобы не разбудить.       Не столько от заботы, сколько от жёсткой необходимости.       Но в Лютере заботы, сколько и килограмм мышц. Он буквально мечтает стать плюшевым медведем у детей. Но вот, с Клер он ещё не познакомился, а единственный ребёнок в доме — и то мелкая престарелая бестия, у которой старческий маразм за рамки приличия выплёскивается и, как цунами, под собой всё громит. Доводит Лютера до эпилепсии, мелькая со скоростью света перед ним по всему дому, по очень одинокому и холодному. И Пятый, наверное, тоже это чувствует, поэтому и привлекает так внимание единственного брата на всём квартале этажей и комнат. Заставляет Первого ещё больше скучать по семье, потому что, такое явление как Пятый распространялось бы на всех и по чуть-чуть, а не на одного лидера.       И ведь ничего с этим не поделаешь — дай хоть разочек по макушке, и всё, убьёшь. И Лютер хотя бы это ясно понимает, поэтому держится. Крики и другие попытки дать отпор выливаются в увеличивающийся азарт со стороны близнеца. Его это только на большие шалости распаляет. И Лютер сдаётся и ничего больше не делает. Но это был бы не Лютер, не лидер и, уж точно, не Номер Один. Мужчина составляет план по смягчению тирана. Он верит, что любовью и состраданием можно добиться большего, хотя бы потому что всё остальное он уже перепробовал (не очень-то и хотелось обращаться в Мать Терезу для этого злого Питера Пена).       Первый план был накормить пацана. Может, он просто такой, потому что голодный? Лютер проверяет брата, который заснул на барной стойке, пока выцарапывал на ней что-то ножом, и спрятался на кухне (для пряток ему всегда требовалось много места), чтобы приготовить сладкий пирог. И у него получилось практически красиво. Зато вкусно, и он не зря потел в своих кофтах и меху у плиты час. Точнее зря. После того, как он решил отойти в туалет, пирога не оказалось, а в печке начинала гореть записка "Ещё горяченькое)". Вышло так, что Пятый украл то, что и так предназначалось ему. Нужно было слабительного подсыпать, чтобы он это точно понял и поверил бы брату, что это строго для него. Как и зачем он вообще уволок раскалённую сковороду с непропечённым пирогом оставалось загадкой.       "Наверное, руки обжог," — вздыхает Лютер в розовом фартуке мамы и прихватках, смывая уголёк бумажки в раковину.       Вторым номером этого циркового шоу, где выступала ни в чём не повинная обезьянка, был просто купленный подарок — доска под мел и решения Пятого. Лютер выбирал и упаковывал его пару дней, чтобы он простоял у комнаты ещё неделю. Мужчина решил, что Пятый его даже не открывал, но ошибся. Как только он стал осматривать полутораметровый свёрток, то понял — парень залез, посмотрел и нагадил. С боку аккуратно просвечивал разрез плёнки ножом. Когда Лютер откинул синюю бумагу, то увидел верх деструктивного поведения брата. На доске неровным почерком выскребленно: "Клер, удачи в учёбе!". Лютер глаза к небу поднимает (потолку второго этажа) и милостиво спрашивает:       —За что?       За углом только гаденько смеются. Лютер знал, что карма существует, но чтобы такая. Это слишком жестоко. А ещё это значит, что стоит приступать к третьему плану, до которого Первый доходить не планировал и не хотел. Разговор. Да, для Лютера это звучит практически невозможно, как и для Пятого. Хоть в чём-то близнецы похожи. Поэтому сейчас он готовится с речью, подготавливает слова и снова их в голове прокручивает. Как и пиво на языке. Потому что храбрости маленькой занозе не занимать, а вот большому и ранимому лидеру очень не хочется упасть в грязь перед старшим. Лютер уже давно не заводил связей и, в принципе, какую-либо дружбу. Это довольно проблематично сделать, когда ты единственный получеловек на Земле или вообще единственный на Луне..       Поэтому Лютер сомневается до последнего, хотя и думал об этом уже целую неделю, решиться не мог. Но все сомнения отпадают сами, потому что мальчик телепортируется прямо перед ним по другую сторону барной стойки. Лютер верит в божественный помысел и видит в этом знак — отступать больше некуда. Да ещё и Пятый не так уж и весело наливает себе виски. Это значит, что он податлив на разговоры, раз не сбегает сразу с бутылкой. Нужно начать с вопроса о делах или о здоровье — Лютер не знает таких тонкостей. Лютер обычно прёт на пролом, и как уже известно это с маниакальным манипулятором не работает. Это его злит. Поэтому нужно быть внимательным и спросить, почему он пьёт, да ещё и с братом. Но Лютер смотрит большими глазами в прожигающем шоке и молчит. Потому что забывает, что пора бы уже завязать диалог.       —Лютер, мне становиться страшно, когда я представляю, что ты о чём-то думаешь, — устало тянет брат, у которого явно что-то произошло и отпивает снова.       —А, ну, это… — начинает брат, но путается в словах, как в своих ногах, когда волнуется.       Слава Богам, что он сейчас сидит и не выглядит более глупо, чем возможно в нынешней ситуации.       —Лютер, мне нравится больше классическая музыка, чем реп дцпэшника, — снова отбирает право голоса, но остаётся почему-то, хотя давно бы уже смотал удочки и свои конечности к себе.       —У тебя всё хорошо? — выпаливает Лютер, когда его прижимают к углу разговора, самую дебильную фразу.       Потому что у Пятого никогда ничего хорошо не бывает. Даже он сам понимает, что Лютер совсем другое хотел сказать. Поэтому бровь одну поднимает и глаза исподлобья вклинивает в брата вопросительно. Даже его мычания звучали умнее этого предложения. Первый брови к переносице сводит и поднимает от неловкости вслед за харизматичным братом, будто копируя отражение, будто действительно не он это сказал. Но одной бровью он управляет не так уж и виртуозно, как брат, у которого она поднимается вообще на всё и сразу. И Пятый понимает, что это конец, интонация поднята вверх и правда для вопроса. Уголки губ вжимает, показывая, что даже улыбаться сложно на это и вопреки всему отвечает:       —Да, Лютер, у меня всё хорошо, — всё ещё непонятно почему, сидеть продолжает мальчик напротив, наливая уже два стакана, один из которых мужчина выпивает в залп сразу — волнение штука такая. — А ты? — спрашивает он, а Лютер списывает это на то, что тот уже напился.       Потому что вопросы собеседнику парень не задаёт. Он указывает, язвит, поучает, рассказывает, но никогда ответные действия не делает. Может, он, наконец, познал радость иметь близнеца? Лютер представил, как в другой жизни Пятый перерождается с тремя близнецами, пускай выкручивается. Это будет лучшая карма и месть.       —Да, у меня тоже, — начинает Лютер, беря себя в руки, после мыслей о мести. — Только вот у меня брат живёт рядом, который испортил уже два подарка самому себе. Я даже не знаю, что делать с ним.       —Я бы его убил, — хмыкает тот самый брат в стакан, — и даже бы не пробовал с ним поговорить об этом. Не ждал бы от него извинений. Не мечтал бы его исправить или услышать от него слова благодарности.       И Лютер теряется, потому что его будто в дерьмо его ткнули носом. Он не хотел этого, хотя может в глубине души жаждал одобрения, как от отца, от старшего. Но что в этом, чёрт возьми, плохого? Что противозаконного видит в этом киллер с генами серийных убийц? Ничего. Потому что вот именно, что в его крови убийцы плещутся, как в адовом котле. А в мужчине гены животного, который гнёзда вьёт у него в сердце, где тепло должно быть и посемейному, места должно хватать всему стаду из минимум семи особей. Лютер не убийца братьев. Мечта Лютера — детская сказка о спасении принцессы от дракона и смерти их в один день. Мечта Пятого — жизнь в одиночестве и смерть вовремя. И Лютер не понимает почему его идеалы судить кто-то берётся. Даже если он сам этого кого-то судит. Упорно раскладывает его мир по минусам, а посчитать не может, потому что решает всегда второй. Спокойный характер от гориллы даёт слабину задетой гордости лидера:       —Каждый должен принять решение, идти ли в лучах креативного альтруизма или в тени деструктивного эгоизма*, — орёт на брата Лютер выученной недавно фразой, нос задирая, пытаясь умом своим пересилить.       —Когда это ты проповедником заделался? — ухмыляются ему в лицо ребяческие глаза, потому что Лютер цитирует Лютера.       Пятый хочет пошутить про то, что все Лютеры обезьян напоминают, но перед Мартином Лютером Кингом стыдно становится. Поэтому просто слова свои запивает горьким напитком, в который слёзы ронять в начале хотел. А Лютер понимает, почему тот не ушёл сразу — лимит доверия брата мальчику нужно понижать по плану каждый день с геометрической прогрессией. Остался, чтобы вывести из себя снова. Злится Первый и не понимает, что парень действительно не хотел оставаться один сегодня.       —Да, я в курсе, что умные слова от меня никто не ждёт. Но что плохого, что я устал от одиночества, а всё, что делает единственный живой человек в этом доме, так только ворчит и вредничает. Что плохого в том, что я хочу быть нужным кому-то? А найти другого человека и выйти из этого дома я боюсь, — начинает Лютер говорить скорее сам с собой, а Пятый улыбается, потому что только произнесённое вслух до обезьяны доходит — своеобразная помощь от старшего. — Да вообще насрать мне, последую твоему совету и убью тебя когда-нибудь, — пропускает лучший момент для убийства родного пьяного маленького брата рядом. — Мне вообще ничего не стоит пальцем тебе лоб продырявить! — распаляется он продолжая дальше угрозы сыпать, не затыкаясь, пока не замечает молчание в ответ.       А потом видит, что мальчик не отвечает на его причитания уже пять минут. И если это не самое странное, что он видел, то он даже не знает, чем его ещё жизнь удивить может. Поэтому в глаза заглянуть пытается и убеждается что они устало прикрыты во сне. Лютер обходит барную стойку и видит, что ноги парня об ножки узлом завязаны.       Пятый явно не был гимнастом. Лидер бы об этом знал. Мальчик просто был слишком худым, а ноги вообще всегда были шириной с мизинец мужчины. Поэтому Лютер аккуратно, чтобы не будить злобную пикси, распутывает его щиколотки, пьяно путаясь между ножек высокого барного стула и низкого спящего брата. Поднимает на руки и несёт в его комнату, сразу переставая злиться, но обиду не забывая.       А парню только конца разговора и нужно было, поэтому тот только улыбается, а засыпает только, когда брат, наконец, не бросает его одного в холодном доме, сидит рядом и сторожит, чтобы высказать всё, когда тот проснётся и опередить его с пакостью.