чайки клюют желудок

Если на каждую влюблённость Хёнджина приходилось бы зажигать спичку, он смог бы подкурить лишь одну сигарету. В траве под банкой слив зарыта можжевеловая веточка, отпугивающая паранормальное. А Хёнджин всё равно ждёт. Ждёт, когда оно — нечто самое мистическое и печальное, — приползёт. И надо же: приходит. Если хоть на мгновение перестать романтизировать Феликса, то свихнуться можно. Он заявляется в куртке с двухцветным капюшоном, с пробитой раковиной уха, с искалеченным языком и неровно сращёнными костями. Но от него веет марципаном, сладкой мятой и чем-то из океана, а это превосходно. Так пахнет одеколон. Или мир рыдающего мужчины, потому что в сердцевине комнаты стоит гроб для ребёнка. Да, это одеколон, без вариантов. — Привет, — говорит Феликс с порога. — Привет, — отвечает Хёнджин и слепо ведёт его внутрь, спрессовывая рот поцелуями. Распарывает челюсть так сильно, что может перешить прикус; нехотя, но безвозвратно. У Феликса мягкие волосы, как подбрюшье ягнёнка. — Ты спал? — Нет, — Хёнджин дышит марципаном феликсовой шеи, сглатывает стёклышко в горле, — я разбирал древнеримский манускрипт и подумывал послушать симфонию псалмов Стравинского, пока ты не пришёл сюда трахаться. Взгляд Феликса поблёскивает, потому что глазные яблоки сахарные, а сахар отражает свет. Он верит. Он знает, что это нереалистичная правда и Хёнджин впрямь слушает И. Ф. Стравинского, до ночи разбирает кладбища текстов, заучивает шотландские поэмы, мастурбирует на образ Энхедуанны и доводит мозг до воспаления. — А я слушал Бритни Спирс. — Дурак. Если из-за каждой шутливой ругани приходилось бы сочинять реквием, мироздание утонуло бы в скорби. У Феликса расцарапанные ладони; Хёнджин чувствует кровь, когда они оказываются меж его бёдер. — Чай не хочешь? — Хочу, — отвечает Феликс, вцепляясь в губы и сдирая слой земляничной помады, — очень. Один укус, и Хёнджин в раю, потому что он сразу же сдыхает. По щелчку. В нём есть храбрец-ребёнок, старающийся изо всех сил, и взрослый, что сокрушается и неистово плачет. Феликс больше по детям. Сам ещё ребёнок. Он спрашивает: — Когда система перестаёт существовать как смешение двух состояний и выбирает одно конкретное?  И Хёнджин, кусаясь, смеётся: — Где вычитал? — В туалетной кабинке нацарапали. В желудке что-то пищит. Там будто проклёвываются чайки-отбеливатели, слетевшие с простыни, на которую Феликс и Хёнджин тут же заваливаются. — Я не знаю, Ликс. — Врёшь же, — взмокший затылок нежный, до сих пор как подбрюшье ягнёнка. — Ты всё знаешь. Какой же он хороший. А Хёнджин — богатая детка. Образованная, стильная, набитая знаниями. Оттого бесконечно больная. Если вставить каждую пролитую слезу обратно в глаз, как булавку, то Хёнджина невозможно будет отыскать. Феликс стягивает кофту через голову, тормошит шёлковые волосы, несмело смотрит на подреберье Хёнджина, сидя на его животе. Гладит выпирающие кости. Кусает губы — почти в кровь. Держит меж пластиковых пальцев член и наверняка чувствует, как пробиваются чайки Хёнджина, хотя у самого живот богат акулами. — Почему замер? — Смотрю на тебя. — Ладно. С трёхцветного капюшона течёт вода, и Хёнджин уверен, что она из океана. Не такой уж он и умный. Колени болят, когда Феликс касается их. Щиколотки сводит. Простыня всё больше пустеет, и всё больше птиц заживо сжирают поджелудочную Хёнджина. Феликс отсасывает, давится вспененной слюной, становясь бледно-розовым и напористым. Не такой уж он и нежный. Голос срезает гильотиной. Хёнджин может только хрипеть и закатывать глаза, хватаясь за феликсовую голову или марципановую глотку. Хребет трещит, вдавливается в постель. От запаха океана хочется чихать. Хёнджин крошится на осколки из-за рта Феликса с привкусом орехового m&m's, стукается зубами об язык и переворачивается на спину, наваливаясь на горячую клеть груди. Скулит в ухо: — Ты вообще откуда свалился на мою уставшую голову? — Если твоя мать уйдёт от меня, ты мне нахуй не сдашься, — в передразнивании Феликсу нет равных. Никогда не было. — Пришлось валить от отца в Кёнджу. Прямо на твой порог. Хёнджин корчится. Придурок, мать честна́я, просто идиот. Мог бы догадаться. Если хоть на мгновение перестать романтизировать Феликса, то свихнуться можно. Хёнджин говорит о Феликсе: это не выломанная психика, это маленькая страсть к прорезям на собственных запястьях. Хёнджин говорит о Феликсе: это не желание утопить себя в бутылке, это любовь к самопознанию через призму текилы. Хёнджин говорит о Феликсе: это не путь к самоубийству, это корявое путешествие в неизведанное. Хёнджин лжёт. Когда система перестаёт существовать как смешение двух состояний и выбирает одно конкретное? Когда открывается ящик и в него смотрят. Если каждый раз открывать коробку, руки сломаются. — Я не хочу домой, — вдруг вздрагивает Феликс; говорит тихо, скованно, с иллюзорной опухолью во рту. Хёнджин сильнее прижимается к бёдрам Феликса, трётся. Огонь об огонь. Такая уж ему выпадает планида: успокаивать плаксивую бродяжку на простынях, с которых слетают чайки — все до единой, маленькие предательницы. Кожу размазывает в мясо и царапины. Хёнджин заставляет Феликса кончить в его рот; Феликс делает так же. Хочет, наверное, спрятать ротовую опухоль за спермой. — Ты вкусно пахнешь, — не сдерживается Хёнджин. — Чем? Сладкой мятой, марципаном и Северным Ледовитым океаном. — Чем-то превосходным. Феликс кладёт голову на его плечо. Разглядывает дорогую одежду на изголовье стула, стопку пружинных тетрадей, фотоаппарат, который стоит больше, чем сердце для пересадки. Тихонько вздыхает. По экрану нагретого ноутбука ползают мошки. Феликс кивает на чёрную россыпь: — Откуда они? — У меня в ванне труп. Если чайки всё-таки склюют желудок, то тут же примутся за мошек. Было бы неплохо. — Ладно, шутка. Мандарин закатился за шкаф, а мне лень доставать. Сгнил, наверное. — Мерзость, — несерьёзно возмущается Феликс. Хёнджин нежно касается его разрезов на руках. Говорит о чём-то неважном и хорошем, а Феликс всё чаще улыбается. — Я могу покормить тебя, если хочешь. — Спасибо, — почти как: я не ел нормально трое суток. Феликсу бы осмотреть глазное дно; совсем плохо видит. Или это от старых ударов по зрачкам. Хёнджин втискивает его в проём между столом и роялем, прижимает к себе, трахая снова и снова, снова и снова, прежде чем дать капли для глаз и разогреть суп из моллюсков. Феликс похож на лису, когда щурится из-за горячего бульона. Хёнджин всю жизнь бы его целовал. В траве под банкой слив зарыта можжевеловая веточка, отпугивающая паранормальное. Хёнджин раскапывает её ночью, давит отсыревшую труху, хоронит в банке слив, вышвыривает за забор и отдаёт Феликсу дубликат ключей. Добро пожаловать домой.