Чувство опасности

Чувство опасности зарождалось из ниоткуда, выбиралось из затхлых пучин сознания и пускало внутри Хаширамы корни. Оно сидело внутри, росло и крепло, как семя в земле, медленно и неторопливо отпускало корни, врастало в ткани и мышцы, огибало вены и сосуды, становясь частью Хаширамы. Он чувствовал — тугой узел в груди говорил с ним. Он обострял чувства, запахи, зрение, не давал потерять бдительность и на мгновение, не давал спокойно спать, есть, жить, изводя до усталости, выжимал Хашираму до последней капли. Хаширама напрягался, сосредоточиться не выходило, тело и разум заполнял раздирающий стук собственного сердца — намного быстрее, чем обычно. Так, что Хаширама сам едва не дёргался всем телом вместе с ним. Удар, ещё удар, и Хаширама хотел бежать, куда — не важно. Бежать, чтобы ноги отнялись, а сердце перестало в ужасе биться; бежать, чтобы тлеющее в груди чувство опасности сошло на «нет». Бежать, чтобы чувствовать боль и усталость, а не гадкий, вязкий, оголтелый страх. По его правое плечо — Тобирама, и Хаширама не знал, откуда это чувство опасности взялось, пропитало его жизнь насквозь, забралось глубоко в душу и крепко-накрепко засело в самом её тёмном углу. В руке Тобирамы был кунай, Хаширама чувствовал, как волнение начинало вливаться в его тело, покалывать кончики пальцев, щекоча ноздри желанием выбить из рук брата кунай. Хаширама чувствовал, как ему нестерпимо хотелось видеть Тобираму подальше от кунаев, катан, сюрикенов, любого оружия и войн. Это чувство вело его к брату, останавливало тренировку, дрожащими руками цепляясь за ладони брата. — Не сейчас, пожалуйста. Во взгляде Тобирамы было мало понимания, а сочувствия и того меньше. Хаширама тоже не знал, почему ему рвало душу на части, когда брат просто принимал ванну. В голове пульсировала лишь одна единственная мысль — вышвырнуть его из воды, иначе… «Иначе что, Хаширама?!» Иначе его сердце своим бешеным стуком пробило бы рёбра и вырвалось наружу. Иначе его бы сломило напополам от заполнившего тело чувства, что… Сейчас. Что-то. Будет. Он делил с Тобирамой ванну, и лишь когда в нерешительности цеплялся рукой за колено брата, тело переставало дрожать. Но по воде всё равно стелилась едва заметная рябь от стука собственного сердца. Паника. Она проникала в Хашираму как болезнь, заполняла каждый угол разума и уводила куда-то в тернистые края неуверенности. Чувства — насмешники, они игриво вводили Хашираму в пучину сомнений, а Тобираму на поле битвы — в ужас и страх, которые рвались наружу необдуманными атаками, пропущенными ударами и гибелью Сенджу. Хаширама пытался взять себя в руки, но в левой у него была зажата мечта о мире, а в правой ускользающая цель увидеть Тобираму рядом, когда наступил бы этот мир. Когда с края губы брата неторопливо катилась кровь, они сидели у озера недалеко от селения Сенджу. Одной рукой Хаширама держал его поперёк рёбер, а вторую пихал в рот до самой глотки. Руки у него дрожали, даже после того, как брат проблевался. Тобирама даже остался в сознании, когда Хаширама волочил его на своём плече, неустанно повторяя: «Только не засыпай, нет, только не оставляй меня». Глаза — лжецы, они видели лишь то, что хотели видеть, обводили вокруг пальца неверными суждениями и пытались выдать за правду ложь. Тобирама, как всегда был собранный и спокойный, лишь опухшие губы мелко полопались, от чего брат дёргал носом, — глаза говорили, что с ним всё в порядке. Хаширама не верил им. А еще он не верил своим ушам, когда Тобирама настойчиво повторял: «Со мной всё в порядке». Хаширама вскипал: «Настолько в порядке, что ты на завтрак принял отравы?!» Неловкий шаг и Тобирама закрывался. «Со мной всё в порядке», и не словом больше. Хаширама был уверен, что когда всё в порядке, нет желания убить себя; когда всё в порядке, нет поводов лгать родным; когда всё в порядке, голову не выедают мысли. Хаширама знал, если он ещё раз позволит Тобираме остаться наедине с собой, то упадёт с высоты его безразличия к себе. Шаг вправо — бесконечная череда раздирающих чувств, шаг влево — слепота и глухота здоровыми ушами и глазами. Хаширама балансировал где-то между, ведя за собой клан. Тобирама всегда был по правую руку, Хаширама не позволял ему об этом забыть, ненавязчиво и быстро касаясь его пальцев своими, а иногда, когда никто не видел, позволял себе взять брата за руку. Так, чисто для того, чтобы убедиться, что вот он, Тобирама, его первый младший брат, один из немногих, кого он всем сердцем любил. Чувствовать брата рядом ему было необходимо. Просыпаясь глубокой ночью, когда голова тяжелела от неясного страха, а сердце стучало так, что закладывало уши, Хаширама едва нашёл в себе силы доползти до двери, с трудом заставил себя встать и не глотать в отчаянии воздух, будто провалился под лёд, и приползти под бок спящему Тобираме, дрожащими руками хватаясь за его плечи. Тобирама спал, а свеча у его постели пахла воском и гарью. Хашираме не хватило сил подняться — брат под руками вдыхал забитым носом, и под звук его дыхания Хаширама провалился в сон. У Тобирамы в руках — палочки и горячий рамэн, над которым Хаширама старался всё утро. В груди — снова тлеющее чувство опасности, от которого не убежать. Снова расцветал бутон болючего, звенящего, нарастающего страха, он превращался в реки, что медленно затекали в руки, ноги, лишали возможности двигаться и думать, лишь глаза, предатели, смотрели, как Тобирама ел. Он просто ел, Хаширама, возьми себя в руки, ну! Но руки взялись за палочки Тобирамы, и отшвырнули тарелку от него. Хаширама чувствовал — ещё минута и неистовый стук сердца разорвал бы ему уши, поломал бы рёбра, он задохнулся бы от чувств опасности и страха, что плотно засели в его груди, тяжело давили ему на душу и не давали надышаться. — Брат, — Хаширама тянулся к Тобираме ладонью, а тот лишь затравленно убирал свою. — Что происходит?.. Что с тобой происходит? Что со мной происходит? Но у Тобирамы всегда и всё — нормально. И уши Хаширамы наивно в это верили, хоть опасность и страх в груди били по рёбрам с новой силой, не давая дышать. — Не лги мне, Тобирама, — Хаширама говорил не своим голосом. Тот самый страх, что заставлял дрожать руки, брал над ним верх, занимал его тело в те моменты, когда брат закрывался, скрывал от него, и лгал. — Правда не сделает никому из нас лучше. — Мне сделает! — Тебе она ни к чему. Хаширама не мог спать ночами, он то находился в состоянии полусна, и мысли уводили в пучину сознание, где его терзали чувства к Тобираме, то так глубоко погружался в себя, что едва понимал, сон перед ним или воспоминание. Тобирама. Лишь четыре слога, но Хашираме даже подумать о них было больно. Тобирама. Нет, не так. Брат? Тоже не то. Тора. Это было ближе всего к тому, что Хашираме было до боли приятно слышать и произносить. Его маленький Тора с донельзя умными глазами, которого принесли в дом в самый холодный день зимы, в год, когда брат родился. Завернутый в отцовскую юкату, красный и орущий, — в тот день у Хаширамы тоже руки тряслись, как и у всей семьи Бутсумы. Первый ребёнок спустя пять лет после рождения Хаширамы, после череды выкидышей, которые подкосили и отца и мать. Тобирама стал их благословением. Сейчас же он был проклятьем для Хаширамы. Мелкие вдохи-выдохи через раз через открытый рот, закрытые глаза и спокойствие, очерченное по лицу. Хаширама склонился над Тобирамой и провел медленным, вязким взглядом от ресниц до носа, теряясь где-то между его разомкнутых губ. Наклонился ещё ниже и прижался губами к подбородку, задерживая поцелуй непривычно долго. Хаширама вслушивался в стук сердца и не мог точно сказать, чьё из них так быстро билось. Но его руки опять мелко дрожали, будто смеялись над глазами, что видели спокойствие Тобирамы. Это было очередным враньём. Хаширама прижимался к его подбородку губами и прислушивался к ощущениям: волнение, гнев, непонимание, опустошенность, сломленность. Хаширама не знал, чьи это были чувства, его собственные, или он чувствовал Тобираму. Ему хотелось, чтобы все эти чувства принадлежали лишь ему, но брат оттолкнул от себя и сел, не говоря и слова. От его молчания изнывало сердце. Клубок чувств, переплетенных, туго связанных друг с другом, острых, режущих, вонзающихся глубоко между рёбер, где живой жилой билось лишь одно имя: «Тобирама». Хаширама шептал это имя, как молитву. «Тобирама» перед тем, как уснул, «Тобирама» сразу, как проснулся. «Тобирама» высеченное на подкорке разума, где имя становилось осязаемым, — серые волосы и кристально белая кожа, которых Хаширама касался с таким отчаянием, будто боялся этого лишиться. Будто это было в последний раз. Кровь в венах застывала, стоило Тобираме лишь пройтись босыми ногами по траве. Стук сердца в ушах глушил любые звуки, лишь шаг Тобирамы — удар собственного сердца, шаг — удар. Хаширама боялся, что брат остановится и биение сердца сойдёт на «нет», но и видеть, как он шёл, тоже было невыносимо: оголтелое чувство опасности билось диким зверем в его тщедушном теле. Старая привычка Тобирамы ходить босиком. Он — гениальный сенсор, а для сенсора не было ничего важнее контакта с землёй. Тобирама бегал босыми ногами по траве с того самого момента, как научился ходить. Тогда Хаширама на это мог лишь с нежностью улыбаться. Сейчас же он задыхался от чувств, что наполняли тело до краев, переливались через этот край, и Хаширама захлёбывался ими. Непреодолимое чувство неминуемой, надвигающейся опасности в воздухе, которым дышал Тобирама, в траве, по которой ходил Тобирама. Хаширама чувствовал слабость, она тянула его вниз, заставляя упасть, в глазах темнело, но под веками всё равно осталось взволнованное лицо брата, когда он лишился чувств. Под боком — тепло и жёстко. Хаширама инстинктивно прижимался к этому теплу и вдыхал полными лёгкими запах тела и кожи: от Тобирамы пахло молодой травой и озером, где они любили купаться в детстве. Это был запах пресной воды, вязкой тины и камыша, — воспоминания наполнили разум, лишь задней мыслью он подумал о том, что на этом озере они не были со дня смерти матери. Уже почти полгода прошло. Он резко открыл глаза, приподнялся на локтях, на секунду испугавшись. Но это был иной страх, никакой необузданной опасности, скорее незамысловатая боязнь увидеть рядом с собой не того Тобираму, которого он видел перед потерей сознания вчера. Вчера ведь? — Сколько я здесь? Тихий кашель в чужие, влажные волосы, короткий выдох брата: — Сегодня три дня. Тобирама лежал рядом, в его спальне, на его постели, и Хаширама позволил себе расслабиться хотя бы сейчас. — У тебя так подскочило давление, что ты едва не подох. И подох бы, если бы в тот момент Тобирамы не оказалось рядом. Брат дышал медленно и ровно и от его дыхания Хаширама чувствовал слабость: руки, как не свои, голова бессмысленно поворачивалась, а звуки вокруг были слышны, как через марлю, пока тело в какой-то момент не бросило в крупную дрожь, из-за которой Тобирама прижал его ближе. — Тише, братец. Его шёпот над ухом, его рука на плече, его тепло рядом, его глаза напротив. Хаширама точно знал, что это должно было принести спокойствие, но чувства снова накалялись, как зимний воздух над костром: постепенно и робко, нерешительно даже, но неминуемо и бесповоротно. Острыми они были, этот шёпот Тобирамы над ухом, его руки, тепло и глаза. Они вонзались куда-то между рёбер Хаширамы, так глубоко, что болела и душа, и тело, и разум. — Тебе плохо, — слова Тобирамы без тени сомнения, словно факт, и они были близки к правде. Но близки, не значило, что полностью совпадали. С Хаширамой что-то случилось сразу, как он впервые вошёл в режим отшельника. Фактически — он не пользовался этой техникой со дня последней битвы с Учиха (почти месяц прошёл), на деле же — всё куда хуже. Чувство опасности обострилось в момент, когда он сложил печати, проникло в него, засело глубоко, и осталось внутри. — Мне не то чтобы плохо… — Хаширама попытался найти правильные слова, чтобы не соврать брату, — Мне никак. А вскоре одна из самых тёмных ночей в жизни Хаширамы. Такая дрожь в руках, что едва дверь открыть вышло, необузданный страх, разбудивший глубоко ночью, и тело, самовольно нырнувшее в спальню брата. А там беззвучный стон отчаяния, и два быстрых шага, чтобы вырвать из его руки кунай, треск ткани юкаты, собственный тихий вой, разрывающий нутро, и наспех перемотанная рваная рана на руке Тобирамы, от сгиба на локте до запястья. Невыносимая тяжесть за рёбрами, чувства, сплетенные в тугой узел, от которых Хаширама беззвучно и бесстыдно захлебывался собственными стонами. Тобирама был в его руках, Хаширама прижимал его голову к своей грудине, медленно и исступленно раскачивался из стороны в сторону, едва осознавая, что произошло. Лишь ужас и пустота крепко накрепко мешались друг с другом, и вливались в Хашираму с такой силой, что он больше не мог управлять собой: неожиданный всхлип в первый раз напугал Хашираму, второй же он пытался сдержать прижатой ко рту ладонью. Теперь это было невозможно остановить, слезы обжигали кожу, болезненный рык раз за разом срывался с губ, а руки дрожали, и Тобирама в руках тоже дрожал. Хаширама видел, как по щеке брата скатилась слеза, но боялся поднять взгляд к его глазам и увидеть в них… Презрение? Отвращение? Разочарование? Лишь когда ладонь Тобирамы опустилась на щеку Хаширамы, тот нашёл в себе силы собраться, и подрагивающей рукой прижал ладонь брата к своему лицу сильнее, прижимаясь к ней губами. — Зачем ты это делаешь, Тора.? В ответ — тихий, задушенный, вымученный стон на низкой ноте, едва живой и настолько усталый, что Хаширама снова почувствовал слабость, и где-то отдалённо — новую вспышку страха. — Зачем ты это делаешь, мой милый? Тобирама был зажат в руках Хаширамы, медицинская техника лечила его рану, был он настолько пустым и разбитым, что и Хашираму затягивало в бесконечность опустошенности и отчаяния. — Ты умеешь жить без неё, а я нет, — почти беззвучный голос Тобирамы, бросивший Хашираму в дрожь, — я не умею жить без её голоса и тёплых рук… Я не умею жить зная, что она не ждёт меня здесь после сражения. Только ради неё я пытался выжить. Я не умею жить без неё, и не хочу, Хаши. — А я? — собственный голос настолько жалкий, что Хаширама подавился новым отчаянным всхлипом, от которого свело челюсть. — А как же я, Тора? — А ты прости меня, брат. Тобирама любил мать больше, чем Хашираму. В этом не было ничего плохого. Но она была мертва, а Хаширама был всё ещё жив. Хашираме был нужен живой брат, а не ещё один мертвый. — Тора, мой милый, маленький Тора… — рука брата всё ещё была прижата к губам. Хаширама чувствовал его тепло и слабость, поэтому прижался ещё сильнее. — Я знаю, что не имею права просить тебя об этом, но пожалуйста, не пытайся убить себя ради… Меня. Я отдам тебе всю свою любовь до последней капли, я стану для тебя и матерью, и отцом, и братом, и другом, и кем ты только захочешь, Тора, пожалуйста, Тора! Мой милый Тора… Тобирама молчал, у Хаширамы не было никакого права просить его о чём-то подобном. Тобирама молчал, потому что не мог обещать Хашираме того, чего он просил. Хашираме было тяжело дышать, легкие сдавливало тугой болью — мелкие вдохи выдохи через раз через преоткрытый рот. Ему было тяжело спать, ходить, стоять, и жить понемногу, потому что на утро Тобирама с упорством делал вид, что с ним всё в порядке. Тобирама падал с высоты боли, отчаяния, пустоты и одиночества, и случайно потянул Хашираму за собой. Или скорее Хаширама добровольно падал вслед за ним, ведь отчаявшийся и одинокий брат лучше, чем мертвый. Хаширама знал это, потому что похоронил двух братьев, отца и мать. Лишь Тобирама был с ним. Только Тобирама и никого больше. И сейчас, и до последнего издыхания у него будет один единственный Тобирама. Ускользающие от глупых глаз очевидные вещи: Тобирама не спал ночами, едва ел, и то, лишь когда Хаширама выходил из себя и рычал остервенело: «я тебе этот рис в глотку затолкаю, если ты не станешь есть сам», его опущенный, притупленный взгляд в никуда, и такой усталый, измученный вид, будто на его плечах держались земля и солнце. Хаширама думал иногда, что, возможно, так и было, и гениальный ум Тобираме был дан, чтобы понимать слишком много, и от этого страдать. Вот только Тобирама страдал от конкретного и приземленного чувства утраты. Хаширама научился жить за одно с этим чувством, а Тобирама нет. Тобирама не знал, казалось, что мать любила его больше всех своих сыновей, больше Бутсумы и клана. А Хаширама любил его самую малость больше, совсем чуть-чуть, раз не позволил себе умереть на его глазах ещё ни разу. Лишь наоборот, хватался за жизнь так отчаянно, словно в ней было что-то, кроме смерти близких людей от клинков злейших врагов, у которых тоже умирали близкие люди, и это Сенджу были для них злейшими врагами. Тобирама не хуже Хаширамы знал, как это происходило. Они были детьми войны, взращенные на крови родных и трупах врагов, их родители тоже. Умение отпускать близкого человека должно было передаться Тобираме с молоком матери, но обошло его стороной. Хашираму с малых лет учили держать в руках кунаи и сюрикены, ненавидеть и убивать врагов, а лучше бы утешать брата научили. Хаширама смотрел в глаза брата не отрываясь, так, словно тонул в них. Тобирама редко моргал и дышал, он был измотан и раздражен, но всё же не сбросил руку Хаширамы со своей щеки, лишь покосился с недоверием и опаской. Хаширама водил по щеке большим пальцем по кругу и от тепла под рукой почти чувствовал себя спокойно. Почти. Это спокойствие неотвратимо мешалось с пустотой и слабостью, из-за которых не получалось мыслить ясно. — Если ты этого хочешь, то… — Хаширама поднялся и сел, сосчитал про себя ровно полминуты и коротко выдохнул, широко открыв глаза, — я сделаю это вместе с тобой. Он вложил в руку Тобирамы кунай. Ладони брата были холодны, и задрожали, а в глазах вспыхнуло удивление. Хаширама держал его руку крепко в своих ладонях, когда направил кунай к своему животу, под острием несмело разошлась ткань юкаты. — Хаши, — собственное имя одними губами, на что Хаширама лишь коротко улыбнулся, хоть и почувствовал боль. Не физическую, и от этого особенно острую. Тобирама смотрел на него всё также удивлённо, лишь под нижним веком собиралась слеза, что точно бы упала на кожу, моргни он ещё раз. Хаширама качнулся вперёд, прижимаясь ко лбу брата губами, — его кожа словно горела. — Всё хорошо, Тобирама, — слова Хаширамы растворились в сгущающийся темноте, но брат всё равно тяжело выдохнул, — если ты этого хочешь, то, кажется, пришла моя очередь следовать за тобой. Тихий вдох, неожиданно болезненный, несмелый всхлип, который брат не смог сдержать, и уверенно отброшенный от живота кунай. Умереть самому и видеть смерть брата — несопоставимо, Хаширама это знал, поэтому кунай и был у его живота, поэтому он и был рядом с Тобирамой. Но Тобираме, казалось, было невдомек, что он чувствовал, и только оказавшись здесь, до него дошло. — Зачем ты это делаешь? — Затем же, зачем это делаешь ты. Я не хочу жить без тебя, и не буду, Следом — сорванный рык, похожий на стон. Хаширама не понял, кто из них издал этот звук, но всё равно в один рывок бросился к брату, остервенело хватаясь за его плечи, и гладил дрожащими ладонями его по голове, плечам и спине, и предательски замер, когда спустя время, руки Тобирамы несмело обняли в ответ, будто боялись. Хаширама услышал всхлип — мерзкий звук сорвался с собственных губ, и он не смог с этим ничего сделать, лишь обхватил голову Тобирамы ладонями и целовал его лицо до всхлипов и дрожи, не перестовая шепча не своим голосом: «Останься со мной. Останься ради меня». Тобирама то-ли кивал не переставая, то-ли дрожал, его голова быстро дергалась вверх-вниз, пока Хаширама смотрел на его мокрые глаза и опухшие губы; пока не поддался сиюминутному желанию и не прикоснулся к его опухшим губам своими. Хаширама сам задрожал, когда не получил сопротивление и отказа: руки брата с готовностью обвились вокруг шеи, губы податливо разошлись, впуская Хашираму в рот. — Тора… останови меня, пожалуйста, — шептал Хаширама в губы Тобирамы и своего голоса не слышал, лишь чужое мерное дыхание било по натянутым до предела нервам. Хашираме хотелось поддаться и насладиться близостью с братом. Ему так нестерпимо хотелось, что перед глазами всё бралось рябью. Но ещё больше ему хотелось, чтобы Тобирама его оттолкнул. Вместо этого — короткий, смазанный и сухой поцелуй под губой брата, его руки на плечах, а следом переплетенные пальцы, на которых едва ощущалась дрожь. Стон, сорвавшийся с его губ, до боли сладкий. Тобирама сам начал его раздевать. Хаширама был готов к любому развитию событий, но когда брат потянулся в ответ, всё равно вздрогнул. Потребовалось время, чтобы осознать, что Тобирама его поцеловал, осторожно, без намёков на пошлость, с привкусом крика души и отчаяния. Хаширама почувствовал, как заныло в сердце, а все остальные чувства отступили на второй план. Нужно было держать себя в руках, но не выходило: губы тянулись к шее брата, ладони хватались за его бёдра. Он был возбуждён, а ещё немного — напуган. Но Тобирама оставался всё таким же собранным, спокойным и красивым. В ту ночь Хаширама взял брата впервые. Взял не сколько тело, сколько мысли и привёл их в порядок, хоть и позволил себе раздеть Тобираму и насладится его телом глазами. А брат выглядел так, будто его ничего не тяготило, на редкость расслабленно и свободно. Поддаваясь минутной слабости, в ту ночь Тобирама тоже позволил себе слезы, излитые в плечо Хаширамы, позволил себе объятия и долгий разговор до самого рассвета, где обещал упорно пытаться выжить. А Хаширама шептал одними губами: «Позволь мне остаться рядом, позволь защитить тебя. Это единственное, чего я сейчас хочу». Долгое, тугое молчание Тобирамы в раз делало уязвимым. Вместе со спокойствием Тобирамы, к Хашираме вернулась былая уверенность в руках. С Тобирамой рядом как рукой сняло все сомнения и разочарования. Хаширама прислушивался к себе и чувствовал, что хотел бы замереть с Тобирамой в своих объятиях на вечно, что его покой начинался и заканчивался с расслабленного тела брата под руками, с его мерным дыханием на шее. Хаширама знал, что так было правильно, и именно так было нужно.