lost myself (gained you)

Какая-то часть него не существовала уже много лет. Он не знал, была ли это та часть, которая держалась за его двух названных братьев, оба они уже похоронены, один в земле, другой в пепле. После них осталось так много пустоты, и, несмотря на то, что покой оставил его после их ухода, без них он чувствовал себя опустошённым. Первый брат ощущался злостью, колол виной. Второй заставил ненавидеть, пылал внутри раскалённым добела пламенем стыда. Его дядя однажды сказал ему, что его доброта однажды обернётся против него злым роком. Не Минцзюэ думал то же самое, хотя никогда и не говорил ему об этом. Цзинь Гуанъяо знал о его доброте и использовал её как бесконечный ресурс. Теперь она изматывала его. Он был слишком опустошён, чтобы заполнять пустоту внутри себя добротой и нежными жестами, и всё же он не знал, что ещё он может сделать. Возможно, он потерял и эту часть себя, когда похоронил обоих своих лучших друзей, обоих мужчин, которых любил больше всего на свете. Не Минцзюэ он оплакивал много лет, но после того, как увидел его вновь, узнал, что с ним стало, его раны вновь открылись. Цзинь Гуанъяо оставил его истекать кровью, и в конечном итоге Лань Сичэнь потерялся в своём безмолвном горе. Всё, что осталось — голоса в его голове, кричащие, обвиняющие его, заставляющие испытывать чувство вины и стыда. Голоса, которые иногда злобно хихикали, не желая ничего больше, проклинающие его уже почерневшую душу. Друг дьявола, говорили они, когда думали, что Лань Сичэнь не слышит. Но он слышал это всё и задавался вопросом, насколько они были правы, и, возможно, было что-то злое, застрявшее в его голове, кричащее на него, когда он бодрствовал. Солнце поднялось над долинами Гусу Лань, и Лань Сичэнь, закрыв глаза, почувствовал, как весеннее солнце скользит по его ногам, касаясь кончиков пальцев. — Глава Ордена, — раздался негромкий стук в дверь, и он, негромко шаркая ногами, подошёл к ней, зная куда следует наступать, даже с закрытыми глазами. Он принял письмо с лёгкой улыбкой и быстрым кивком. Он не рассмотрел ничего, кроме края синей мантии ученика. Каким же главой ордена он был, прячась за этими белыми стенами, живя как призрак. Он так мало мог дать людям, которые так полагались на него. Но он никогда бы не смог отказаться от своего долга, и, даже оставаясь опустошённым, он каким-то образом оставался среди них. Его дядя и его брат несли большую часть его бремени, но он всё равно принуждал себя к участию. Лань Цижэнь не заслужил такой тяжёлой ноши продолжать возглавлять орден, Лань Ванцзи нёс собственное бремя, на нём было слишком много ответственности и собственных обязанностей. Он заслужил остаться с тем, кого он любил, свободный от такого бремени. Свободный от этого мира, который избегал его. На письме был символ ордена Цзян, и аккуратные символы, выведенные рукой Главы Цзян, путешествовали по страницам, словно крошечные солдаты, готовые к битве. Они сдерживали в себе такую напряжённость, несмотря на то, что были такими добрыми и заботливыми, несмотря на то, что всегда оставались такими прямыми и правдивыми. Вот она разница между Цзян Ваньинем и Цзинь Гуанъяо. Для первого правда была спасательным кругом, в то время, как последний всегда прятался от неё за улыбкой. Может быть, именно поэтому Лань Сичэнь всегда чувствовал себя таким слабым на лестницах Башни Карпа. Там скрывалось слишком много лжи, и теперь, когда он знал, он не мог смотреть на них. Не мог вспомнить ничего, кроме крови на полу храма и свирепости в этих безумных глазах. Не Хуайсан однажды сказал ему, что Чифэн-цзунь лишился рассудка на этих лестницах. Было вполне справедливо, что два оставшихся брата сделали то же самое. — Глава Ордена? — раздался ещё один голос из-за двери, и на этот раз он повернулся, чтобы посмотреть на говорившего. Один его младших учеников, Лань Цзинъи, стоял нерешительно и неловко на пороге. Он улыбнулся, не зная, что ещё делать, и чуть приподнял письмо. — Мы едем в Пристань Лотоса, — сказал он, и Лань Цзинъи озадаченно кивнул. В его глазах мелькнула тёмная тень, заставившая Лань Сичэня подумать, что молодой человек что-то хотел сказать ему, но в последнее время ему не хотелось ни с кем разговаривать. Мир и так был достаточно требователен. Он не хотел отдавать ему ещё больше. Он послал ответ, яркий, вежливый, полный чего-то, чего он не понимал. Он думал о руке, прижатой к его спине, когда он дрожал на той высокой лестнице посреди гнилого золота. Он думал о серебряном колокольчике, который мерцал на поясе Цзян Ваньиня. Он прибыл вместе с солнцем несколько дней спустя. Оно причиняло ему боль, и он хотел закрыть глаза, спрятаться от мира, который не хотел его, но который требовал, чтобы он всё ещё был здесь. Единственным облегчением, когда он шагнул из лодки на пристань, было присутствие рядом брата. Вокруг них кружились лотосы, и в воздухе стоял чистый запах весны. Беспокойство, которое он увидел в глазах брата, заставило его почувствовать себя хрупким, отчего захотелось кричать в небо. Он не собирался ломаться. Внутри него не осталось ничего, чтобы можно было бы сломать. Вместо этого он положил руку на плечо брата, подбадривая, и последовал за ним на собрание. Они не изменились. Сколько бы времени ни прошло, как бы далеко он ни был, эти собрания и люди на них не менялись. Они всё еще думали о том, чего Лань Сичэнь не мог видеть, на их лицах было презрение и разочарование в глазах. Он слышал шёпот, порхающий вокруг, словно бабочки, выпущенные солнцем. Ему было всё равно. Его разум уже рассказал ему обо всех его ошибках, которые он совершил в жизни, и он не нуждался в том, чтобы кто-то другой говорил ему о них. Он отрезал свои рукава перед дядей. Никто не знал об этом, но не могло быть ничего хуже, чем разочарованный вопль Лань Цижэня. Никакие сплетни, никакие слухи не могли причинить ему вреда после того, как его собственная семья продемонстрировала ему буквально всё, что могло пойти не так. Это было ещё до его дружбы с дьяволом. Он привык к тому, что над ним насмехаются в тишине. Измученный, он, наконец, вышел из зала, когда объявили перерыв перед ночным празднеством. Он был рад, что ему необходимо оставаться только сегодня, что его брат останется за него и что никто на самом деле не хочет, чтобы он оставался. Он пытался заполнить то, что больше не имело для него места, и порой он думал о том, чтобы всё оставить. Он бы так и сделал, если бы был кто-то другой, кому Лань Сичэнь мог оставить свою ношу. Но она принадлежала только ему, и он решил хранить её до самой могилы. Его брат уже исчез из зала, ушёл искать единственного, кто действительно имел для него значение в эти дни, и Лань Сичэнь был рад видеть некоторое утешение в счастье своего брата. По крайней мере, один из них нашёл счастье в этом мире, построенном в суете. Единственный человек, которого он хотел видеть в своей компании, был окружён гостями, окружён, как крепость, и Лань Сичэнь сомневался, что в ближайшее время эта крепость сдвинется. И он отвернулся, решив, что ему достаточно побыть одному. Он не знал, что такого было в Цзян Ваньине, но он был единственным, что он помнил, когда думал о своих годах молчания. Тот краткий визит, та общая чашка чая. Что-то в его буре, что всегда могло успокоить Лань Сичэня. Он побрёл вдоль пристаней, добравшись, наконец, до реки и одинокого павильона, стоявшего у неё. Всё великолепие Пристани Лотоса в несколько простых резных фигур и несколько слоёв струящейся ткани, и Лань Сичэнь почувствовал, как уголки его рта дёрнулись, он наслаждался ощущением, которое оставило это место. В нём было гораздо больше цвета, гораздо больше шума. Всё дышало здесь и гораздо дальше, приглушённое лёгким ветром, в воздухе плыли тихие звуки музыки. Вдохновлённый, он сел и достал свой гуцинь. Он был холодный и гладкий под его ладонями, старый друг, которого он почти забыл после того, как он ему наскучил. Он не играл все эти годы молчания и едва помнил ощущение струн под кончиками пальцев. Инструмент отзывался нежным звуком, когда он касался его, и Лань Сичэнь задумался, действительно ли он изменился, и должен был ли он измениться так же сильно, как игрок. Когда-то он хотел уничтожить этот инструмент хаоса, который позволил страдания тех, кто ему был дорог. Если бы он не играл Песнь Очищения, если бы не думал, что это поможет, что обучение Цзинь Гуанъяо поможет восстановить их отношения с Не Минцзюэ, что они всегда будут вместе, и, вероятно, всё могло быть спасено. Возможно, сейчас он не был один, если бы не был полон надежд. Теперь этого у него больше нет. Ещё одно, что он потерял, ещё одна часть, которую он чувствовал, увядающей в себе. Надежда, подумал он. Какова его цель в мире, который становился всё более пустым. Внезапно у него в ушах раздался раскат грома рядом с голосами, которые никогда не оставляли его в покое. Он грохотал, как спящий зверь, и Лань Сичэнь почувствовал, что боль у его сердца немного уменьшилась, её пульсация притупилась и позволила сделать ему один большой вдох. Цвета закачались перед его взором, и он улыбнулся, извлекая из гуциня нежные звуки. — Глава Ордена Цзян, — пробормотал он, крепко зажмурив глаза, и шаги, эхом отзывающиеся по водной глади, остановились рядом. Что-то вновь всколыхнулось в его груди, и он вновь вспомнил общий чай, вспомнил руку на своей талии. Вспомнил все те случаи, когда он встречался взглядами с молодым Главой Цзян во время их предыдущих встреч, и почувствовал, как что-то внутри него успокаивается. Внутри Цзян Ваньиня была сила восстановления. И даже если он хмурился, бушевал, разносился рокотом бури, он не был диким огнём. Он был пламенем, которое требовалось, чтобы что-то могло возродиться. Лань Сичэнь хотел быть сожжённым. Раньше только потому, что хотел превратиться в пепел, но теперь… Теперь он думал, что это может принести что-то новое. Что, может быть, что-то вырастет на бесплодных землях. Надежда, подумал он. Давно потерянная для него, но всё ещё такая близкая. Открыв глаза, Лань Сичэнь увидел, каким ярко пылающим оставил закат небо. А потом он увидел медленное движение пурпура — глава другого ордена похожий на аметист и поле, усыпанное литориной, рядом с ним. — Глава Ордена Лань, — мягко ответил Цзян Ваньинь, он всегда был так добр с ним, но никогда не жалел, никогда не боялся, что он сломается. Он видел борьбу внутри Лань Сичэня, но никогда о ней не говорил. Он только создавал для него пространство, где Лань Сичэнь мог победить. — Вы когда-нибудь видели, как солнце садится над Пристанью Лотоса? Он видел, он помнил в те времена, когда он был чуть постарше, чем подросток. Он посещал Пристань Лотоса много раз до сегодняшнего дня, был здесь ребёнком со своим отцом, позже со своим дядей, который взял на себя бремя управления орденом, когда их отец умер. Он вспомнил, как став главой ордена, присутствовал на тренировках, следил за дядей широко раскрытыми глазами, склонял голову перед теми, кого они встречали, говорил с неуверенностью и страхом, когда ожидалось, что он должен открыть рот. Он вспомнил, как шёл один и улыбался, чтобы никто не видел, как дрожат его ноги. Он вспомнил Цзян Фэнмяня, единственного главу ордена из других пяти крупнейших орденов, который ему действительно нравился. Улыбка этого мужчины всегда была тёплой, и каким-то образом он напоминал Лань Сичэню его давно ушедших родителей. Как же много было потеряно прямо здесь, среди этих лотосов, прудов и пристаней. Цзян Ваньинь носил эту потерю как броню. Он осмелился на это, чтобы никто не мог подумать нём как о слабом, и Лань Сичэнь задавался вопросом, как много скрывалось под этим титановым панцирем. Все говорили, что Цзян Ваньинь сошёл с ума вместе со всем своим орденом. Лань Сичэнь же всегда думал, что этот человек приобрёл что-то важное, благодаря самым худшим урокам. Иногда ему хотелось, чтобы потери не были их учителями. Может быть, тогда Цзян Ваньинь позволил бы себе улыбаться чаще. — Да, — наконец он ответил на вопрос, наблюдая за тем, как закат окрашивает воду точно так же, как это было много лет назад, когда они задерживались в Пристани Лотоса дольше, чем предполагалось. Цзян Фэнмянь выглядел таким же гордым, как сейчас Цзян Ваньинь, и поэтому Лань Сичэнь добавил: — Я сказал тогда вашему отцу, что нет ничего прекраснее, чем небеса над Пристанью Лотоса, окрашивающиеся в пурпур. Одна из этих редких улыбок украсила губы Цзян Ваньиня, заставив сердце Лань Сичэня затрепетать. Он попытался встать, и чья-то рука схватила его за руку, когда он споткнулся на своих слегка затёкших ногах. Было легко принять эту помощь, опереться на прикосновение, пришедшее без жалости. Цзян Ваньинь верил, что он выстоит сам по себе, доверял ему собственное выживание, знание и выбор собственного пути. Но он не колебался, чтобы показать свою поддержку и не чувствовал сомнения, протягивая к нему руку. Что-то было в воздухе Пристани Лотоса, что казалось многообещающим, и когда они, наконец, покинули пристань, чтобы вернуться к торжеству, Лань Сичэнь почувствовал, что он получил назад частицу чего-то. Он вернулся за ней несколько лет спустя, всё ещё чувствуя себя опустошённым, но в каком-то новом смысле. В его лёгких была вода, вокруг глаз жёлтые тени, липкая кожа и дрожащие руки. Тошнота продолжала жить в его крови, и он отказывался думать о причинах этого. Он пытался убедить себя, что причиной был холод. Но когда он смотрел на Цзян Ваньиня под летним небом, он знал, что они оба делят эту утешающую ложь, не веря в неё. Это лето научило его, что нет лучшего лекарства для пустой души, чем нежное покачивание лотосов и река, превращающаяся в золото. Не было ничего слаще, чем рука Цзян Ваньиня в его руке и их общих ночей без одиночества. Он мог развалиться на части под этим напряжённым взглядом, а затем его руки расчёсывали эти волосы, когда он наблюдал, как Цзян Ваньинь сомневается в себе. Что-то ожило в нём в тепле солнца. Что-то дало росток в нём той весной и, наконец, расцвело летом в Пристани Лотоса. Он вдохнул и окрасил пурпуром серебро своих пепельных лёгких.