Не дай мне погаснуть

      «Я просто дьявольски хороший дворецкий».       «Опыт приходит через страдания».       «Да, мой лорд».       «Всё именно так, господин».       «Я последую за вами куда угодно».       Сиэлю больно, безумно больно. Даже просто от этих слов. Просто слова, а ведь сколько в них лжи. Демон, что никогда ещё не ведал истинной глубины человеческих чувств, так легко говорит об искуплении, человеческих соблазнах и о том, что ждёт заблудшую душу.       А ведь Сиэль день за днём слушает его голос, понимает то, что он говорит. Казалось бы, достаточно всего лишь понимать, но он ещё знает, что тот лжёт. Всегда, когда не лень, и когда господин не приказывает. Всё ради собственных благ, всё ради какого-то дешёвого представления, пропитанного наигранной доблестью и величием души.       Честно признаться, Сиэль в своём возрасте не до конца понимал, что это такое «величие души». Может быть… великодушие? Смелость и ответственность? Желание сделать кого-то счастливым? Всё не то. А Себастьян опять за своё. Распинается о том, что люди самые лживые и непостоянные существа, что они всего лишь любят жить мечтами, а не реальностью.       Себастьян, а что если реальность невыносима? Будь ты сам человеком, что бы ты чувствовал на месте меня? Отчаяние, злобу на самого себя за все бесстыдства, что происходят в мыслях день за днём, бессилие от собственной слабости, желание одновременно полагаться на кого-то и быть самостоятельным, сильным или же… ты бы просто в один прекрасный момент захотел умереть?       Его голова гудит, перед глазами стоит темнота, он снова один. Себастьян уходит вот так уже не раз, одаривая Сиэля в последний момент своей самой презрительной ухмылкой. Хотя не нужно больше пресловутой романтики. Себастьян уходит уже сотни раз, тысячи раз, желая ему спокойной ночи, унося с собой в темноту коридора подсвечник. И снова он смотрит на него, как на самого обыкновенного капризного ребёнка, который своим присутствием вызывает раздражение.       Сиэля это невыносимо бесит. Хочется ударить своего дворецкого, высказать ему… всё. А что это «всё»? То, что он не так смотрит, не так к нему прикасается, не то говорит, даже не то думает? Ведь Сиэль догадывается, что Себастьяна влечёт только его душа, на остальное воля контракта. По правде сказать, ему ведь плевать на всё? Ведь так? Разумеется. Себастьян иногда словно даже и не видит, что перед ним стоит маленький человек, он уже от своей жажды обладать этой испорченной душой не замечает ничего и даже не контролирует красные блики в своих дьявольских глазах. Иногда Сиэля это пугает, но он учится относиться к дворецкому равнодушно.       Как к слуге.       Но слишком поздно он осознает, что по всем фронтам терпит решающее поражение. Без дворецкого он не может даже нормально одеться, не может найти себе ни пропитание, ни приличный и теплый приют. Он всецело зависит от Себастьяна, и тот будет делать что угодно, лишь бы в конце получить желаемое. Самая банальная истина.       Но Сиэль чувствует, что он на самом деле всего лишь дурак. Ему не кажется уже, что он граф по праву и по способностям. Даже образование идёт ни шатко, ни валко. А что уж говорить о мести…       Дни проходили, похожие один на другой, почти ничем не отличаясь. Себастьян приходил, уходил, был рядом почти всё время. И почти всё время не спускал с графа глаз. Он самонадеянно думает, что его взгляд остаётся незамеченным. Ведь он что? Всего лишь ребёнок, не способный ничего сделать самостоятельно.       — Себастьян, подай мне чай!       — Себастьян, почему ты подал мне такой же бисквит, что и вчера?       — Себастьян, поправь бант.       — Себастьян, принеси мне сегодняшнюю газету.       И всё одно и то же. Себастьян, Себастьян, Себастьян.       Как же это мерзко, прислуживать человеку ради награды. О, как же он будет рвать его душу на куски, доставляя ей невыносимые страдания в этом мире, прежде чем поглотить её. Поиграть с ней, как кошка с мышкой, а потом сожрать, уничтожить, предать боли.       Сиэль опять приказывает Себастьяну остаться на ночь. Он с усмешкой думает, что это уже должно было бы стать традицией. Их маленьким секретом, спрятанным за ночным воздухом и портьерами. Но он прекрасно знает, что Себастьяну чуждо всё человеческое, что он не хочет иметь с ним ничего общего, и выполняет это только по контракту.       Ему опять больно, потому что единственное существо, к которому его влечёт, это всего лишь грязный демон, не ведающий ни о человеческой боли, ни о самих их мечтах. Его влечёт к существу не этого мира, к существу, которое наверняка творило на земле ад, когда его ещё не было. Сиэля покорило вовсе не прекрасное лицо человека, жившего когда-то на земле, чей облик сейчас носит Себастьян. Он понимает, что перед ним лишь привлекательная маска, но он не может сейчас представить Себастьяна другим, не таким. Мерзкий, беспощадный и голодный демон. Это именно то, что он есть. Сиэль понимает это, но он всё равно хочет… его.       Сиэль опускает голову, он не спешит ложиться под одеяло, неотрывно смотря на тёмную фигуру, стоящую у дверей. Он не видит лица Себастьяна, но чувствует: тот опять ухмыляется. Презрительно, снисходительно, иногда даже жалея его. Сиэль понимает, что Себастьян никогда ему не улыбнётся просто и открыто. Этого нечего и ждать.       «И я не лгу… В отличие от людей».       Демоны коварны и лживы. Демоны обвиняют во лжи лишь людей.       Сиэль мрачно усмехается, разглядывая темноту, словно из неё ему должен был прийти какой-то ответ.       — Почему вы не спите, господин?       Сиэлю кажется, будто от этого мягкого голоса тьма немного расступилась, словно через неё Сиэль был не способен этого услышать. Сиэлю кажется, будто в голосе мелькают нотки заботы и неравнодушия. Сиэлю кажется, что Себастьян уже не улыбается. Сиэль хмыкает и отворачивается к окну.       — Господин, а вы хотели бы сказку на ночь?       Смешок Сиэля застревает в горле, ему не хочется сейчас ни двигаться, ни что-либо говорить. Он точно услышал в этом голосе заботу. Себастьян не стал бы ничего подобное предлагать при обычных обстоятельствах. Да на Себастьяна это совсем не похоже!       — Что? — тихо переспрашивает Сиэль.       Он поворачивает голову и чуть не натыкается на Себастьяна, который стоит совсем рядом, наклонившись к нему. Опять эта чёртова лыба! Да, он насмехается над ним. Да, он считает его маленьким ребёнком. Но Сиэлю так хочется, чтобы Себастьян улыбался только ему.       — Господин, ваше лицо даже в лунном свете так красноречиво, — Себастьян растягивает слова, прищуривается, не сводя глаз с лица напротив. — По нему можно понять почти все ваши эмоции. Из-за чего вы смущаетесь?       — Отстань, я не смущаюсь.       Сиэль опять отворачивается и хмурится. Да что он себе позволяет?!       Себастьян тихо хмыкает за его спиной:       — Раз вы не хотите детскую сказку, я могу рассказать вам взрослую.       — Разве я говорил, что хочу сказку?       Себастьян осторожно трогает Сиэля за плечо.       — Насколько я знаю из своего жизненного опыта, детям всегда рассказывают сказки на ночь, если они не могут уснуть.       — Себастьян, уймись, я не ребёнок! Не нужна мне сказка!       — Уверены?       Дворецкий гладит хрупкое плечо Сиэля сквозь ткань ночной рубашки, отмечает, что тот дрожит. Себастьян хмурится, слушая напряжённое молчание. Сиэль не поворачивается.       — Господин. Простите, если я вас обидел.       — Уходи.       — Как скажете.       Сиэлю кажется, что там, где его только что касалась ладонь Себастьяна, сразу стало же холодно. Он не хочет, чтобы дворецкий уходил, он совершенно этого не хочет. Сколько можно уже себя изводить, воображая, что, стоит Себастьяну скрыться за этой дверью с подсвечником в руке, оставив Сиэля в темноте спальни, он останется один? Ведь это глупо и так… не по-взрослому.       Сиэль слышит шаги уже у самой двери. Он хочет, чтобы Себастьян поскорее ушёл уже, прекращая тянуть время, но одновременно хочется, чтобы Себастьян вернулся.       Хлопок двери звучит словно через толщу воды. Безликая луна всё так же равнодушно светит в окно. Сиэль ложится, пряча лицо в подушке, чувствуя на её поверхности влагу.

***

      — Господин, вы задерживаетесь.       За окном действительно сгущаются сумерки, принимая в свои объятия верхушки елей и крыши далёких домов. Сегодня вечером необычайно спокойно, и на улице, и в особняке. Внизу не слышно ни бьющейся посуды, ни криков.       Себастьян забирает из ослабевших пальцев Сиэля толстую книгу, с интересом разглядывая обложку.       — Что это?       Сиэль опомнился слишком поздно, грубо выхватив у дворецкого книгу и сразу же отвернувшись от него. Удивлённое лицо Себастьяна, может быть, даже стоило этого. Граф резко вскакивает со ступеньки лестницы, на которой он устроился до этого, перебирая пыльные страницы, вникая в смысл написанного. Сегодня он впервые открыл эту книгу, заинтересовавшись.       Сиэль любил библиотеку. Огромные окна всегда пропускали сквозь себя свет, который разливался почти по всему помещению. Вечером здесь было особенно красиво, воздух словно становился оранжевым, полки с книгами отбрасывали длинные тени, и всё вокруг так приятно пахло тайнами старины.       Себастьян улыбается:       — «Сказки народов мира»? Так вам всё же показалось это интересным?       Сиэль закрывает глаза, по его коже бегут мурашки, непонятно от чего. То ли от того, что Себастьян стоит сзади, говорит тихим голосом, что Сиэлю приходится прислушиваться, то ли от того, что ему опять приходится гадать, улыбается ли дворецкий. Граф слышит сзади какое-то шуршание.       — Скажите, господин, вы сможете угадать, какую сказку я собирался рассказать вам?       Вот сейчас главное не попасться. Себастьян говорит с какой-то интригой, но Сиэль не спешит поворачиваться, хотя любопытство начинает заметно себя проявлять.       — Сказок слишком много, чтобы мой ответ был хотя бы близок к правильному.       — А вы попробуйте, — голос Себастьяна уже совсем рядом, Сиэль нервно и пристально разглядывает книги перед собой, стоящие ровными рядками, по-прежнему прижимая к себе «Сказки народов мира».       — Говори, что ты хочешь.       Голос опять становится насмешливым:       — Если скажу, что я хочу, вам ответ совсем не понравится. Попытайтесь хотя бы предположить. Вы же уже прочитали несколько.       Шёпот у самого уха. Сиэль напрягается, сильнее сжимая в руках книгу. Себастьян стоит совсем рядом, стоит Сиэлю повернуться и тогда… Нет, он не будет поворачиваться. Не надо. Лучше стоять и не двигаться.       Пальцы медленно касаются его шеи, и только сейчас Сиэль понимает, что Себастьян без перчаток. Дрожь прожигает всё тело, кажется, что она достанет до сердца. Сиэль не двигается, слишком ярко и отчетливо чувствуя движения Себастьяна. Его пальцы обжигают прохладой, медленно ведут странные узоры вверх, вниз.       Обманчиво нежная рука обхватывает тонкую шею, чуть сжимая. Сиэль задыхается, но совсем не от нехватки воздуха, Себастьян его вовсе не душит. Сиэля прожигают разряды эмоций. Кожа к коже. Он неосознанно прижимается к Себастьяну спиной.       Сиэль чувствует, как что-то мокрое касается уха, его бросает в жар. Себастьян медленно спускается вниз, облизывает тёмно-синюю серёжку, усмехается:       — Вы не хотите угадывать?       Голос Себастьяна отрезвляет, и Сиэль только сейчас замечает, что его костяшки на пальцах побелели, — так сильно он сжал книгу в руках. Сиэль думает, что срочно надо взять ситуацию в руки. Сиэль понимает, что если позволить Себастьяну зайти дальше, у него и мыслей не возникнет это прекратить или хотя бы сопротивляться.       Фантомхайв криво усмехается, бросая книгу обратно на полку. Он выскальзывает из рук Себастьяна, направляется к двери. Сиэль чувствует, что дворецкий неотрывно за ним наблюдает, и это напрягает даже сильнее, чем само присутствие Гробовщика. Кстати… при чём тут Гробовщик?       — Приготовь мне ванну, — нервно бросает Сиэль, стараясь не оборачиваться.       И тихий разочарованный ответ:       — Да, господин.

***

      Ну вот. Он определённо начинает сходить с ума. Сиэлю кажется, что с того момента в библиотеке прошла целая вечность, а не две недели. Хотя он тоже может ошибаться. Себастьян старательно делает вид, что ничего не произошло, а, может быть, для него действительно ничего не произошло.       Это всепоглощающее чувство страха и желания смутило Сиэля. Ему хотелось продолжить, но он банально боялся того, что мог бы сделать Себастьян. Сиэль дрожит, сидя у себя на кровати, он обхватывает руками колени и прячет в них пылающее лицо. Комната залита лунным светом, и на фоне окна прямо перед ним чётко выделяется высокая тёмная фигура.       Сиэль боится поднимать вверх глаза, опасаясь опять наткнуться на снисходительную насмешку во взгляде. Дворецкий медленно произносит:       — Так вы всё-таки передумали?       — Я не это имел в виду, — тихо бурчит Сиэль, опуская голову. — Просто подойди сюда.       Себастьян опускается на одно колено перед Сиэлем, молча улыбаясь.       — Вы сами хотите мне что-то рассказать?       Сиэль кивком показывает, что давно хотел рассказать, но у него не хватало самообладания, предельной честности и смелости. Да, чёрт возьми, у него этого всю жизнь не хватало.       — Себастьян, у меня нет никаких шансов познать эту жизнь такой, как она есть. Потому что я останусь ребёнком. И уйду тоже ребёнком, — Сиэль замолкает, силясь не заплакать от отчаяния. — Я хочу стать взрослым. Я чувствую, что… что я вполне могу им стать… сейчас.       Тишина давит на Сиэля молчаливым грузом. Себастьян молчит, и мальчику вдруг кажется, что демон в один миг стал серьёзен. Сиэль слышит голос, уже ближе, но в нём нет и тени презрения:       — Я… правильно вас понял, господин?       Сиэль кивает, по-прежнему пряча лицо в складках ночной рубашки. Внутри сворачивается в тугой узел предвкушение, страх и отчаяние. А ещё он чувствует то, что ещё никогда до этого. Себастьян осторожно касается волос Сиэля, гладит невесомо, потом произносит мягким голосом:       — Посмотрите на меня.       Нервы у Сиэля не выдерживают, он рывком садится на колени, обхватывает Себастьяна за шею и неумело тыкается своими губами в чужие. Он знает теперь уж точно: эти губы сейчас усмехаются, самые красивые и желанные губы на свете.       Себастьян не спеша берёт инициативу в свои руки, целует Сиэля уже по-взрослому, по-настоящему, так, как надо. Сиэль уже сейчас задыхается в чувствах, ему кажется это всё сном, невероятно безумным сном, в котором и умереть не жалко.       Сиэлю больно, безумно больно. Даже просто от прикосновений Себастьяна. Потому что в них тоже сквозит ложь, как и в его словах. Он ненасытный хищник, демон, безучастный к человеческим желаниям и боли. Он с жадностью пьёт его боль, то грубо, то нежно присваивая себе не только его душу, но и тело.       Губы Сиэля в плену чужих губ, его тело давно принадлежит не ему. Но как же хорошо чувствовать эту боль по собственному желанию. Сиэль тонет в его объятиях, слушает его голос, принимает его часть в себя. Всё внутри горит, но Сиэль даже не может понять, где ему больше больно. Наверное, всё-таки в сердце. В сердце, которое уже давно успело покрыться Тьмой, которое больше не имеет права на счастье.

***

      Сиэль снова тонет, в бездне своих снов, своих пороков и мыслей. Он видит отдаляющийся свет, видит чьи-то руки, которые должны его спасти, чувствует чьи-то прикосновения. И боль. Безумную отрезвляющую боль. Как в старой киноленте мелькает толща воды, его собственная кровь, лицо дворецкого, искажённое неверием.       Он всё-таки смог связать его своей волей, став таким же, как он. Мерзким, голодным и беспощадным существом. Мерзким в своих желаниях, голодным до страсти и чувств, беспощадным к своим и чужим слабостям.       Граф больше не приказывает дворецкому остаться на ночь, больше не позволяет касаться себя без надобности, больше не содействует вольностям.       Сиэль смотрит на танцующие за окном снежинки, его память возвращается к тому времени, когда он был ещё ребёнком. Самым настоящим ребёнком. Это время он видел сквозь тьму дней и времени, ему казалось, что всё это было в прошлой жизни. Сейчас жизнь совершенно другая: без слабостей, без просьб и без чувств. Наверное, это всё-таки ещё не поражение.       — Думаю, что наша история ещё не скоро закончится, верно, Себастьян? Ты ведь не ожидал, что так всё обернётся.       — Я заранее знал, что от вас можно ожидать что угодно.       — Знаешь, какое это приятное чувство? Как будто я избавился от долгого проклятия.       — Да, а взамен я обречен на вечное проклятие.       — Ты мой дворецкий.       — Я ваш дворецкий… навечно.