И темнота отступает

Хранители не похожи на людей. Им не нужно есть, пить, дышать. Они не болеют, как люди. Они не спят, им не снятся сны. А значит, им не снятся кошмары. Кромешник хранителем не был, но пользовался теми же преимуществами. Он считал бы это своего рода справедливостью, не будь хранителей четверо… нет, уже пятеро против него одного. Это даже близко не было похоже на честный бой, но Кромешник был упрям и не желал так просто сдаваться. Каждый раз, когда удача от него отворачивалась, он отступал, чтобы позже вернуться с новыми силами. Но настал миг, когда ему показалось, что вернуться не выйдет. Он сбежал все равно — это было заложено в его природе. Пусть кролики замирают в ужасе перед лицом неминуемой гибели: он не таков, он будет скрываться, пока его не загонят в угол, и даже там — огрызаться до последнего, лгать, изворачиваться… Но кошмары не уступали ему в скорости, и он все же сорвался, упал в круговерть теней, света и древесных щепок, и где-то по пути, наверное, приложился о камень многострадальной головой. Кошмары не замедлили этим воспользоваться. Он не знал, как это бывает, и поначалу даже не понял, что произошло, настолько сон был реалистичен. Ему снилось, будто он поднялся, пометался, бормоча проклятия, по аркам и переходам своего убежища и, дождавшись ночи, вышел проверять свои силы… Но сил не было. Он не только не мог ничего сделать — его не видел никто, даже самые трусливые дети, даже кошки, которые всегда, к его досаде, безошибочно его чуяли. Не веря себе, Кромешник заглядывал в знакомые дома почти до рассвета, пока не столкнулся с Песочником… и тот, не заметив его, беззаботно пролетел мимо. Золотая нить сновидения пронизала его насквозь, как пустое место. Если бы он мог, потерял бы сознание. Но ему приснилось, что он проснулся, обрадовался, что ему померещилось, и, нервно рассмеявшись, списал все на происки коварных изменщиц-кобыл… И кошмар повторился заново. Он не знал, сколько тянулся однообразный сон, повторяясь круг за кругом, лишая воли к борьбе. Позже он даже перестал вставать с места — лежал на площадке каменной лестницы, глядя на медленное движение теней. Но бездействие тоже ничего не меняло и было так же бессмысленно, как безнадежный бег. Оно тоже со временем надоело, и Кромешник привычно скользнул сквозь тень на крышу дома посреди городской суеты, на лесную поляну, просвеченную солнцем, в чью-то полузабытую спальню, на пустынный берег. Океан, безразличный к его бедам, жил, как прежде. Волны неутомимо накатывали на тусклый песок, оставляя мокрый пенистый след. Ровный влажный ветер с силой ударил в лицо, швырнул мелкие соленые брызги. Незнакомое чувство засело в груди. Кромешник больше никому ничего не был должен. Вечное стремление идти всем наперекор куда-то пропало, а он даже не мог вспомнить, когда это произошло. Это была свобода — горькая, потому что он ее не просил, и тревожная, потому что он не знал, что с ней делать, но все равно свобода. Он удивленно моргнул раз, другой, повернулся, будто решая, куда податься, потом помрачнел и поджал тонкие губы, вспомнив, что все это ему снится. Но, если подумать, это ничего не меняло. На этой мысли Кромешник проснулся. Совершенно точно проснулся — в реальности, в отличие от по-своему милосердных кошмаров, голова раскалывалась и во рту было гадко (мгновенно вспомнился зубной четвертак). Краем глаза он различил, как стремительно канули в темноту убегающие кошмары, рассыпая приглушенный стук копыт. Но он этого почти не заметил: его внимание приковал к себе тот факт, что у него были гости. Гостья. — Привет, — сказала она, — чай будешь? Зрелище было до того нелепое, что он не сразу нашелся с ответом. Она была похожа на человека — усталого, болезненного человека, с тусклыми растрепанными волосами, бледной до зелени кожей и с кругами под глазами. Правый глаз был наполовину окрашен разлившейся кровью, но это придавало ей не пугающий, а скорее жалкий вид. Она сидела рядом на каменном полу, поджав под себя ноги, завернутая в серо-коричневый плед, неимоверно неуместная среди строгих линий убежища. В руке у нее была кружка. — Или кофе? — голос у нее тоже был словно выцветший, безразличный и слабый. — Ты кто такая? — отмер Кромешник — и прикусил язык, чтобы не вырвалось глупое: «Ты меня видишь?» Гостья машинально отпила из кружки и скривилась. На лице, которое только что выглядело почти детским, легли некрасивые морщины, и она вдруг показалась сумасшедшей старушкой. — Без сахара, — сказала незнакомка. — До чего же ты унылая личность — даже кофе пьешь без сахара. — Бред, — огрызнулся неожиданно для себя уязвленный Кромешник. — Я не пью кофе. Я вообще… не пью! — Похвально, — непонятно усмехнулась она. Кружка незаметно пропала. — Я Бессонница. Она выпростала руку — под пледом на ней была светлая пижамка с невнятным узорчиком — и помогла ему встать. Это оказалось не лишним, потому что тело после падения болело в самых неожиданных местах; заодно обнаружилось, что гостья обладала не соответствующей облику силой. Кромешнику вдруг подумалось, что он не знает, сколько прошло времени. Могли ли кошмары уложиться в минуту? — Чего тебе здесь надо? — он решил сосредоточиться на деле. Главной задачей на данный момент было очистить свой дом всяких от непонятных личностей, но он не был дураком и уже сообразил, что именно незваная гостья прогнала кошмары. Так сразу проверять, вернутся ли они после ее ухода, не хотелось, и он предпочел потянуть время. — У меня к тебе предложение, от которого ты не откажешься, — заученно ответила Бессонница, но надменность слов портил бесцветный тон и то, что она была ростом ему по грудь и снова зябко куталась в плед. Разозлиться на нее не получилось. — Я хочу предложить работу. — Работу, — с усмешкой повторил Кромешник, по-птичьи склоняя набок голову. — Предложение, безусловно, заманчивое, однако разочарую: я как раз думаю от него отказаться. Он действительно не хотел расставаться с внезапно обретенной независимостью от… всего. Он еще не успел ее распробовать, хотя подозревал, что со временем мог бы передумать. — Полное возвращение способностей после испытательного срока, — добавила Бессонница и опять испортила впечатление от фразы — судя по лицу, она хотела не уговорить его, а разделаться поскорее с неприятной обязанностью. — И что же это за работа? — подозрительно спросил Кромешник. Судьба никогда не была к нему особенно щедрой, и он уже чувствовал подвох. — Как обычно, насылать кошмары, — она пожала плечами, — разве что контингент будет другой. — И она пояснила, заметив его недоумение: — Не дети. — Я буду насылать кошмары на взрослых? — почти шепотом переспросил Кромешник. — Я смогу пугать взрослых?! Бессонница снова пожала плечами, будто в этом не было ничего особенного, и кивнула. Обещание новой силы было настолько влекущим, что Кромешник едва не согласился сразу и на все. Взрослые никогда не были ему подвластны, кроме разве что тяжело больных и выживших из ума, к которым и приближаться-то было противно. Он даже надеяться не мог на подобные возможности. Кроме того, это позволило бы избежать столкновения с хранителями… — У взрослых есть свои хранители? — спросил Кромешник. Он уже строил самые фантастические планы, но пока, помня недавний провал, не позволял себе окончательно ими увлечься. — Ну, как сказать, — с сомнением протянула Бессонница, — у них есть я. Кромешник кивнул — логично, Бессонница и кошмары противоположны друг другу, — и осторожно уточнил: — И кто будет главным? — Никаких главных. Каждый сам за себя отвечает. — Ты же говорила про испытательный срок. Кто будет меня… испытывать? — Кромешник высокомерно усмехнулся, будто поймал собеседницу на лжи. — В первый раз я помогу, а дальше сам, — ответила Бессонница и тоскливо вздохнула: — Может, хватит? Пойдем, покажу фронт работ? — Что ж, я согласен, — он отвесил легкий, насмешливый поклон и с улыбкой взглянул на нее сверху вниз. «В крайнем случае я всегда смогу уйти», — привычно решил он про себя. Бессонница торопливо цапнула его за рукав, словно опасалась, что он передумает. Они провалились в пустоту, чтобы немедленно вынырнуть перед самым обычным мотелем в пригороде: двухэтажное желтое здание углом, двери второго этажа выходят на тянущийся вдоль всего дома балкончик, рядом парковка, напротив — шоссе и заправка. — Двадцать седьмой, — Бессонница показала на нужную дверь. В этом всеми забытом месте даже ее встрепанный вид не казался особенно диким, скорее, тут выглядел чужим ее спутник, как всегда аккуратный и подтянутый. — Там твой клиент… обитает, не перепутаешь. Пока ограничишься им, а через неделю посмотрим по результатам. Кромешник смотрел на мотель с брезгливым недоумением. И это его испытание? Какой-то неудачник, «обитающий» в мотеле? — Ну, дальше сам разберешься, — Бессонница обернулась к нему, бегло встретилась взглядом, но тут же отвела глаза. — Разберешься же? — Да, — тяжело уронил он. Сомнения в его компетентности были оскорбительны. Она с облегчением вздохнула и пропала. Он заглянул в указанный номер. Обстановка внутри вполне соответствовала заведению: прибранно, но скучно и бедно. До вечера было еще далеко, и Кромешник с удовольствием покинул это неприятное место и отправился гулять по соседнему городу. Люди его все равно не видели, но не так, как было во сне: просто он сам не хотел им показываться. Зато кошки по-прежнему обнадеживающе шипели, и он весело скалился в ответ, заново обретая уверенность в себе. День, начавшийся так неудачно, обещал неплохо закончиться. Когда стало смеркаться, он остановился в одном из темных переулков и осторожно вызвал кошмар. Дочерна фиолетовый конь появился будто из-под земли и, настороженно прядая ушами, послушно встал рядом. Кромешник коротким движением погладил шершавую шею и, улыбаясь про себя, сел верхом. Кошмар подчинялся ему. Все шло, как должно, и это, разумеется, радовало. Следуя правилам игры, он вернулся к обитателю двадцать седьмого номера и провел ночь рядом с ним в потертом кресле, вытянув скрещенные ноги и лениво наблюдая, как треплет свою жертву кошмар. Со скуки Кромешник поинтересовался, с кем имеет дело, и обнаружил, что первое впечатление его не обмануло: это действительно был неудачник. «Клиент», которого только условно можно было назвать взрослым, учился в ближайшем колледже, и ему уже грозило отчисление. Недовольные родственники, от которых он сбежал в этот мотель, перестали его снабжать, с работой не складывалось, и даже одинокая воздыхательница, которой он по каким-то надуманным причинам не отвечал взаимностью, звонила все реже. Это было настолько обыденно и предсказуемо, что Кромешник слегка заскучал по детям. У тех хотя бы бывают нетривиальные фантазии. Оставалось рассчитывать на то, что позже ему попадутся более интересные экземпляры. И их будет много. Наутро неудачник со стоном выполз из постели, собрался и, глотнув каких-то лекарств, побрел учиться. Кромешник проводил его презрительным взглядом и с чувством выполненного долга исчез из опостылевшей за ночь комнаты. С этого дня установилась своеобразная рутина: днем Кромешник бродил по миру, ночью скучал, глядя на спящего. Все изменилось на четвертый день. Обычно «клиент» засыпал довольно поздно, но в этот раз, придя, Кромешник обнаружил его уже спящим. Кошмар, текуче запрыгнувший в комнату прямо сквозь оконное стекло, зачем-то понюхал человека, фыркнул и вылетел обратно. Кромешник, недоумевая, наклонился над кроватью. Он не видел в облике спящего ничего странного — разве что то, что тот лег прямо в одежде. На всякий случай прикоснулся к его сознанию, привычно нащупывая страхи. Вместо сознания у человека было липкое ничто. Кромешник отшатнулся от неожиданности, попятился, наткнувшись на кресло, и едва не упал. Он никогда не видел ничего подобного и не представлял, что делать. Ясно было только то, что намечается срыв договора, а вместе с тем — потеря обещанных сил. — Что же делать, что делать… — пробормотал он себе под нос. Потом вспомнил, что ему обещали помощь, и решил рискнуть: — Бессонница?.. Произнося это слово, он чувствовал себя необыкновенно глупо. Могла бы назвать и нормальное имя! К его радости, повторять не пришлось: Бессонница беззвучно возникла рядом, в этот раз без кружки и пледа. Нечесаные волосы косо падали на лицо, закрывая красный глаз. Она посмотрела на Кромешника, потом на спящего, снова на Кромешника. — Уже? — простонала Бессонница. — Да что ты за личность… — Что с ним? — в этот раз Кромешнику было не до глупых обид. — Санвал. — Что?.. — Это снотворное. Твой клиент наглотался снотворного. — Чтобы не видеть кошмаров? — удивился Кромешник. — Чтобы себя убить. Кромешник открыл рот, но не смог ничего выговорить. — Да, взрослые иногда так делают, — поучительно сказала Бессонница, заворачиваясь в верный плед, и села в единственное кресло. — Когда им плохо, они могут решить перестать жить. — Но как же… — Кромешник чуть не сказал «но как же я?». — Как же быть? Ты можешь помочь? — Санвал, — мрачно ответила Бессонница. — Я могу только сидеть тут и грустно на него смотреть. Лицо у нее снова было старое и некрасивое. — Я побуду здесь. У тебя есть часа полтора, и твои силы пока с тобой… — Бессонница смотрела на Кромешника, и была в ее взгляде странная снисходительность. — В конце концов, ты всегда можешь уйти. Кромешник вздрогнул от ее слов и сгинул из проклятой комнаты. Ему хотелось сбежать навсегда и больше никогда не видеть эту хитрую тварь, которая поманила его сладким обещанием и обманула. Но она знала, где его найти, знала, чего он хочет, и могла это дать, а могла и забрать. А он не знал о ней ничего, только то, что она сильнее и коварней, чем он думал. А может быть, ему показалось? Может быть, нет у нее никакой силы, просто он сам себя напугал, насмотревшись кошмаров? И можно просто уйти и жить, жить вечно — свободным от страхов, сомнений и непонятных людей, которые сами убивают себя? Как это вообще возможно — убивать себя?! Он остановился в случайном месте, на какой-то темной пустынной улице, оперся рукой на стену ближайшего дома. Голова кружилась, колени подгибались. Кажется, он перестарался с побегом. Женщина, торопливо цокавшая каблуками в его сторону, вдруг резко сменила направление и перешла на другую сторону дороги. Кромешник посмотрел ей вслед и неожиданно понял, что она его испугалась. Он рассмеялся, проваливаясь в ласковую тень и появляясь на знакомой лесной поляне — той самой, где все началось, закончилось и началось снова — и навзничь упал в траву. Дальше бежать было некуда. Смех, похожий на плач, заглох в листве. По сравнению с пустотой, в которую ему довелось заглянуть, принесенный им страх выглядел ребячеством, детской игрой. Он слишком долго пугал детей и забыл, как умеет пугать жизнь. Из-за облака выглянула Луна, заливая поляну серебряным светом. Кромешник посмотрел на нее и оскалился, сверкая глазами, как тощий черный кот. — Ненавижу тебя! — закричал он Луне, взмывая на ноги. — Это все ты!.. И ему показалось, что Луна ответила: «У тебя остался час». Идея пришла сразу же. Он не умел спасать людей, но знал, кто это умеет. Кромешник спешил как мог. За считанные минуты он успел побывать у Кролика и Феи, и, никого не застав, бросился к полюсу — и, к своему изумлению, безо всякого сопротивления ввалился прямо в густое тепло логова Северянина. Только сейчас он заметил, что проходил по вражеской территории с непривычной даже для него легкостью. Они все были здесь. Все пятеро сидели за столом. Кажется, он попал на дружескую встречу или вовсе на праздник. («Неужели никак не нарадуются победе надо мной?» — подумалось ему с мимолетной горечью.) Хранители смотрели на него, онемев, а потом Кролик произнес: — Так, — и встал, вынимая бумеранг. Кромешник вскинул пустые руки и торопливо сказал: — Я пришел с миром! — и сам поморщился от того, как фальшиво это прозвучало. Северянин хмыкнул и развернулся на лавке лицом к нему, озадаченная Фея, словно ее тянули на невидимой веревочке, поплыла вверх. Песочник сделал вид, что ничего особенного не происходит. — Твой мир нам не нужен, — ледяным тоном процедил Джек и опустил руку на посох. — Мне… нужна помощь, — выдавил Кромешник. Он заметил, как Кролик недоверчиво шагнул к нему, и дернулся на месте: все его существо требовало немедленно спасаться. Борясь с этим желанием, он упал на колени: — Прошу! Фея ойкнула, закрыв рот ладошкий, и осела на лавку, зато Песочник заинтересованно поднял голову. Северянин взглядом остановил хранителей и деловито спросил: — Что за помощь? — он махнул Кромешнику встать. Тот медленно поднялся, не зная, как отнестись к непривычной доброжелательности, покачнулся от снова догнавшей слабости… и вдруг оказался за столом: Песочник с безупречной непринужденностью усадил его рядом с собой, улыбнулся и подмигнул. Кролик тоже сел, с независимым видом барабаня по столу пальцам. Джек не сводил с Кромешника подозрительного взгляда; по столешнице там, где был прислонен посох, расползался узорный иней. Все молчали, ожидая объяснений. Где-то неподалеку весело тикали часы. — Там человек… умирает… Кромешнику ужасно странно было оказаться среди хранителей, словно он был одним из них. К тому же его настигло неожиданно осознание: это он, он сам убивал этого человека. Песочник поймал его взгляд, и на его выразительном круглом лице мелькнула скорбь. «Я не хотел», — подумал Кромешник. «Я знаю», — подумал Песочник. — Хочешь сказать, взрослый человек? — задумчиво спросил Северянин. — У нас нет власти над их жизнью и смертью… Но я могу дать совет. Кромешник, успевший тоскливо съежиться, поднял глаза. — Не найдя помощи у нас, ты всегда можешь обратиться к людям. — Да! — воскликнул Кромешник, вскакивая. Как он мог забыть? Ведь ответ лежал на поверхности! — Да, я… Он должен был поблагодарить, знал, что должен был. Они могли сделать с ним что угодно, и вместо этого приняли, помогли — пусть только советом. Но слова застряли в горле. — Иди, — хмыкнул в усы Северянин, — тебе, вижу, надо спешить. Песочник, радостно улыбаясь, показал четырехлистный клевер, Фея смотрела на Кромешника, будто видела впервые в жизни, Джек был растерян, Кролик — задумчив. И Кромешник кивнул и ушел, словно провалился на месте, и уже не слышал, как Кролик сказал: — Надо же, а он изменился… Он почти опоздал. Разбудить ту безнадежно влюбленную девчонку оказалось непросто — к его огорчению, прикоснуться он к ней все еще не мог. Но он позвал ее, вошел в ее сны, в самую душу вбивая жуткую правду, и она вскинулась с криком. Увидев его у своей постели, она беззвучно открывала рот, а он сказал ей: — Торопись. Времени мало. Она умчалась. Ему страшно было возвращаться в мотель, и он долго бродил по улицам рядом с ее домом: видимо, вся храбрость ушла на безумный визит к хранителям. Только когда начало светать, он провел по лицу руками, вздохнул и шагнул в несчастливую комнату. На неразобранной постели спала Бессонница. Кромешник устал удивляться. Он молча опустился в скрипнувшее кресло и замер, подперев ладонью подбородок. Бессонница была здесь: значит, у него все получилось. Он не сомневался, что иначе она бы не стала его дожидаться. В этот миг нищая комнатенка показалась ему уютнее собственного дома. Бессонница проснулась, когда до подушки доползли солнечные лучи. Она поморгала, глядя на него, и сказала: — Ты успел. Молодец. — Разумеется, — с легким самодовольством ответил Кромешник. Он и впрямь непонятно почему чувствовал гордость. — Ну и ночка… — сказала Бессонница, потягиваясь. — Ну и намучилась же я. Кофе? — Я не пью кофе. — А что? Кромешник дернул одним плечом. Он не знал. — Тогда отметим какао, — решила Бессонница и дала ему кружку, а потом звякнула по ней своей: — Поздравляю, ты принят! Кромешник фыркнул и подозрительно понюхал напиток. Пахло праздничными детьми. Он так до конца и не понял, в чем, собственно, состояло испытание — не могло же быть, будто кто-то вообразил его в роли спасителя людей! Какая нелепость! — но впереди была вечность. Он еще успеет разобраться.