Катаклизм

Комната пахнет, как всегда — немного зимней прохладой и пустотой. Ещё — снующими родственниками по коридорам, но это мелочи, к которым Эмити привыкла. Она не открывает глаз, потому что уже знает, что увидит свою комнату, золотящуюся в свете тёплых ламп. Это, конечно, не то, что она хотела бы увидеть. Её тянуло обратно в сон, уже четвёртый в это утро, похожее на тысячи других. Ладно, Эмити врёт самой себе. Этим утром нет Луз, ушедшей обратно в мир людей. Это утро, как и несколько предыдущих, совсем не похоже на остальные. Она открывает глаза неосознанно и совсем слегка щурится тёплому свету. На душе тут же, словно он и не уходил никуда, сворачивается кошачьим клубком то ли пропасть, то ли тревога, то ли боль. Или, возможно, Эмити просто ничего не чувствовала. На самом деле, она сама не понимала. Словно ей было глубоко безразлично на происходящее, то в то же время — совсем не так. Так или иначе, она была в своей комнате. Осматривая свою широкую постель, шкафы, забитые книгами и горящую люстру, девочка вновь утыкается в подушки и хочет уснуть обратно. Вместо этого спустя пару секунд она приподнимается на локтях и руками — не дрожащими — шарит по постели. Рядом с её боком — немного помятые письма от Луз. Они часто писали друг другу. Правда, когда она ушла, писем больше не было. Эмити проверяет каждую дату и с какой-то глухой болью замечает, что новых так и нет. Когда она спала, они были. Уже третий или четвёртый сон за это утро она видела с Луз, которая писала ей письмо. Говорила, что возвращается. Или просила поговорить. Эмити всегда просила между снов о том, чтобы ей приснилось, как они вновь проводят вместе время, но каждый раз ей снились только письма. Эти сны были очень короткими — только миг получения письма и эти слова. «Я думаю, два дня отдыха мне хватило». «Давай поговорим». «Привет». Слова из писем смешивались с реальностью, но потом Эмити просыпалась в мире, где этих слов не существовало. За окном стоял катаклизм. А ещё — середина декабря с белым искрящимся снегом. Ей кажется, что зиму она скоро будет ненавидеть. В воспоминаниях отпечатывается январь прошлого года — когда она была лишь Вэрианом из Короны*. Сейчас она была Эмити. Или не была. Это было неважно, на самом деле. А важно было то, что Луз ушла в мир людей. Больше — ничего. Эмити вновь утыкается в подушку и вновь просит о том, чтобы ей приснилось прошлое. Скажем, когда с Луз они вместе прогуливались, держась за руку, о чём-то говорили — без разницы. Главное — чтобы всё было хорошо и спокойно. Чтобы было лето. Но Эмити снятся лишь люди-драконы и какая-то долгая история о побеге. Сон яркий и красочный, он ей нравится. Но потом она вновь просыпается, а писем больше так и не стало.

***

Эмити не знала, кто она. Не знала, как и то, что сейчас происходит. Она не знала ни своих чувств, ни эмоций, и казалось, что живёт в прошлом, хотя будущее уже давно наступило. То будущее, которого она так боялась. То будущее, которое ей казалось худшим из всех возможных. Луз тут нет. Эмити — есть. Хотя хотелось бы исчезнуть. Когда Луз ушла, в горлу подкатывала тошнота. Мир расплывался от слёз, от ярких пятен и сумятицы в голове. Эмити нараспашку открывала окно в своей комнате и высовывалась, чувствуя, как в лицо бьёт холодный ветер и обжигает. Она вдыхала всей грудью ледяной воздух и подсознательно надеялась, что следующим утром свалится с простудой. Спойлер — не свалилась. Возможно, следовало проглотить несколько кусков льда. Этот холод не принёс ничего, только воспоминания. Это был май. Почти такой же, только менее душераздирающий. Сейчас же был декабрь. Грудь разрывало от боли и мороза. Но сейчас это всё было неважно. Мысли путались смертельно, как и воспоминания. Всё превратилось в вереницу событий, каждое из которых казалось таким фальшивым и неправильным. Этого не должно было случиться. Это была не она. И не Луз. Глаза Луз не могли быть такими уставшими и безразличными. Эмити не могла быть таким чудовищем. Она смотрит на себя в зеркале. Тогда лицо было опухшим, а глаза покрасневшими. Это прибавляло лицу, которое она находила весьма симпатичным, только более уродливые черты. Она смотрела на своё отражение, криво улыбалась и рассматривала едва заметные стекающие дорожки слёз. Она смотрела на себя и хотела бы ненавидеть. Возможно, она уже это делала.  — Кто ты? — шипит голос. Отражение не отвечало.  — Кем ты стала, черт возьми? — вновь она говорит. Отражение гримасничало, но ничего не говорило.  — Ты чудовище, — говорила Эмити, а потом опускалась на колени и хотела молиться, чтобы смыть с себя эти грехи. Было тихо и поздно. Совсем рядом лежали письма Луз. Потом Эмити шла по улице. Она наступала сапогами в мягкий снег и чувствовала, как он хрустит под ногами. Эмити думала о том, что давно, ещё летом, мечтала о том, чтобы также ходить с Луз, лепить с ней снежки и наслаждаться зимой. В груди отдаётся резкой болью, и она вновь плачет, дрожа телом. Ноги всё ещё идут вперёд, и Эмити дышит зимой, плачет и даже не смотрит на остальных прохожих. Потом она осознаёт себя в лекарьской лавке и тихо шепчет:  — Мне успокоительное.  — По рецепту. Эмити сжимает губы и уходит в зиму.

***

Ей искренне кажется, что всё происходящее — сон. Что она всё ещё находится в прошлом, где Луз посылала ей письма и крепко обнимала при встрече. Эмити ни о чём не думает, глядя в серое окно. Это всё было похоже на какой-то кошмар. Такого не могло быть. Она отказывалась верить в происходящее. И тем не менее, это происходило. А ей оставалось только ждать и надеяться. Пока что. Эмити смотрит в своё отражение и пытается понять, кто она. Должна же она быть кем-то. В кусках мяса, плоти, среди крови и сосудов билось её сердце. Значит, она кто-то. Она ведь жила, а сердце болело и тревожилось. Во рту был неприятный привкус валерьянки. Она не чудовище. Не могла быть им. Но разве она была человеком? Эмити поднимает руку — сама не знает, зачем, — и опускает её, словно рассекает воздух. Она искренне не знала, кто она. Искренне не знала, что происходит и как можно исправить непоправимое. Она смотрела в своё отражение, и глаза, как два золотых ореха, были безразличными и пустыми. Эмити касается своей груди и спрашивает себя, есть ли в ней хоть что-то живое, чувствует ли она хотя бы маленькую каплю эмоций. Эмити слабо вздыхает. Сейчас она встаёт с кресла и ощущает, как её тело качает, а ноги запутываются. Она чуть не падает, качаясь, как лодка, а потом ступня случайно наступает на широкую и длинную штанину. Слышится треск ткани. Эмити смотрит на порванные штаны и думает, что это выглядит как брюки клёш с вырезом. Живот крутит от боли, и она вспоминает, что ела очень мало в эти дни. Когда вчера она пыталась впихнуть в себя небольшую тарелку, её тошнило. Есть очень хотелось, но в то же время — совершенно нет. Даже несмотря на страшную слабость в руках. Они ощущались, как кирпичи. В марте Эмити отказалась от сладкого и жареного, и каждую неделю сбрасывала по килограмму. В декабре Эмити почти не ела, и сбросила кило за пару дней. Эмити усмехалась тогда, когда ей было совсем не смешно. Что происходило? Катаклизм.

***

«Это январь. Зима, согласно календарю». Эмити молчала и думала, что прошлое, которое она так сильно хотела уберечь ради счастливого будущего, вытекло сквозь пальцы. Страшнее всего было то, что никто, кроме неё самой, в этом не был виноват. Глаза-орехи осматривают комнату и замечают, что почти каждая деталь — воспоминания о Луз. Даже улица и школа — воспоминание. Наверное, если бы Эмити оказалась в совсем незнакомых для себя местах, для неё это тоже было бы напоминанием. Писем так и не стало больше. Она закрывает глаза и вдыхает морозный воздух, не зная, где сейчас находится — в любимом прошлом или таком страшном и ненавистном будущем. Наверное, в настоящем. Впервые в настоящем. Это были очень плохие секунды. Эмити чувствовала разрушение внутри себя. Каждое действие, слово, взгляд, мысль или чувство — всё рушит дотла. Она пишет последнее слово, выводя его с душащим безразличием. «Катаклизм». P.S. В голове набатом звучали жестокие слова Уиллоу: «Мне кажется, она больше не вернётся».