Юность

- Вот же идиот ты, Володя! - Женя хлопнул ладонью по обгоревшему плечу Ленского и тяжело вздохнул, тут же втирая в него крем. - Это было очень больно, - умирающим голосом произнес поэт и закрыл глаза, зарекаясь больше никогда не ходить по улице без рубашки. - Терпи, казак, атаманом будешь. - Мне бы не пришлось терпеть, если бы ты перестал пиздить меня в любой удобной ситуации. - Тебе бы не пришлось терпеть, если бы ты косил траву для бабушкиной козочки Веры в одежде, а не в одних шортах. Ещё и босой, - Женя указал спине Ленского на его ободранные ступни. - Зато какая романтика! И Володя абсолютно прав. Сырое холодное утро. На больших часах с кукушкой показывает четыре двадцать три, и Вова, сладко потянувшись и застегнув до конца белую рубашку, осторожно крадётся на кухню. Там, около огромной русской печи, он отрывает от календаря листик, и под большими цифрами написано: "Ветер подул с северо-запада - пойдёт дождь". Володя смеётся. Смеётся, но в окно на небо всё равно смотрит - люди не просто так во всё это верили. Были причины. У Вовы на волосах венок из тугих ветвей жасмина, а в руках коса, которую он любовно зовёт Лизой, и горизонт, играющий малиновыми красками, подпаливает верхушки вековых сосен вдали. И всё горит, и дух захватывает, и работа идёт в три раза быстрее. А когда приходит Женя, то даже в пять раз, потому что Ленский поёт песню про Катюшу, а Онегин восхищённо хлопает в такт. Рубашка, мокрая от пота, сброшена на грядку с клубникой, и большой чёрный кот, имени которого даже никто не помнит, хоть он и живёт тут лет десять, лежит на ней, поджав под себя пушистые лапы. А потом... - Ты будешь холодник? Женя ставит на обгоревшую спину Володи холодную миску с супом и трепетно целует где-то между лопаток. - Только с тобой из одной ложки. - Договорились. И лето звенит, и заливаются очаровательным хором соловьи в небольшом осиннике у дома. А любовь только набирает обороты, горит только ярче и теплее, и ей не будет никакого конца. Никогда.