Юность

Ниже,

Ниже,

Спускайся ниже вглубь меня.

Низко,

Слышишь,

Ещё не падал никто так.

Его любовь к Онегину пахнет кондиционером для белья, тоской осеннего утра и недосыпом. Володя сравнивает самоанализ со входом в ледяную воду прозрачного озера и делает глоток из стеклянной кружки в разводах. Кофе такой же горький и отрезвляющий, как туманная реальность. Смотрит на Женю. Он сидит, забросив ноги на стол и облокотившись на стену. Выдыхает клуб сизого дыма. Стряхивает пепел прямо себе на колени. Его любовь к Ленскому пахнет темнотой из-за перегоревшей лампочки, парами до семи и переспелыми яблоками. Женя ждёт чуда, абстрагируясь от окружающего мира, читает Брэдбери и пытается понять идущего к реке. Следит за ярко догорающим за окнами последним летним днём. Смотрит на Володю. На кухне полутьма небрежно ложится им на плечи. Целует в щёки. Зарывается в волосах. Вова знает Женю как свои пять пальцев. Как путь от школы до дома. Он же закончил школу. Проклятье. Женя знает Вову, как Лобачевский биологию. Как Ленин священное писание. Не знает, то есть. Проклятье. - Может, домой? - Я не уйду, - Женя бросает окурок в раковину. Бешено скачут по стенам какие-то уличные тени. Чужие. Незванные. - Почему? - в глазах Володи величайшая необоснованная тоска. Вселенская. От осознания жизни и неосознания себя. - Я не уйду, пока не узнаю тебя. - А ты не знаешь? - смеётся. Он всегда смеётся, чтобы перевести тему. - Поверхностно. Женя прикрывает глаза. Позади - море прожитых радостей и трудностей, впереди - неизведанная океаническая гладь. Но прямо сейчас перед ним глубокие чёрные глаза. Родные только на пятьдесят процентов. И на целые пятьдесят процентов чужие. Володя улыбается. На его лбу написано не заплывать за буйки. - Утонешь, - голос срывается и хрипит. Что-то дрожит и колет в сердце. Женя нервно смеётся. Гладит костяшки любимых рук. - Я очень хорошо плаваю.