Со стороны

За два года у Кальдмеера изрядно отрасли и совсем побелели волосы. Теперь Ледяной собирает их в низкий хвост серой траурной лентой. И это странным образом влияет на его облик, делая его моложе и жестче. И движения у бывшего адмирала цур зее — хотя адмиралы бывшими не бывают — тоже изменились. В них появились отсутствующие прежде стремительность и легкость — лучшие свидетельства полного выздоровления, как телесного, так и духовного. И сейчас он как никогда похож на себя прежнего. Того, кого Вальдес на самом деле никогда не встречал лицом к лицу, потому что этот человек остался в той холодной осени, когда погиб Западный Флот, но того, кого он всегда угадывал за спокойным взглядом и упрямой решимостью. Вальдес улыбается этой мысли и идет здороваться с прибывшими, мимоходом отмечая, как оглядывается на Кальдмеера, словно проверяя, здесь ли он, Альмейда. Но этот взгляд через плечо, не обеспокоенный, не недоверчивый, не настороженный, а какой-то словно бы ободряющий, охраняющий, подтверждающий что-то, теряется в вихре приветствий. Как и ответная короткая и мягкая улыбка Ледяного. Впрочем, взгляд легко объясним — Кальдмееру наверняка неуютно в Хексберге. Но это поправимо. После сражения с чужаками мало кто из талигойских моряков даже косо посмотрит в сторону дриксенца. А на сухопутных найдется управа — Хексберг умеет охранять тех, кого считает своими. Да и девочки помогут, если что. Здесь Кальдмееру уже ничего не грозит, он давно уже не чужой здесь и не враг, главное убедить в этом его самого. Но убеждать не приходится. Ледяной удивительно спокойно чувствует себя среди талигойских моряков. А те не то чтобы не помнят, что перед ними бывший дриксенский адмирал, просто не придают этому значения. К Кальдмееру сейчас относятся как к своему. Старшие офицеры очевидно считают его равным, а матросы и теньеты выказывают не меньше почтения, чем своим командирам. Это не удивляет Вальдеса. Он видел мертвые корабли, которые прикрывали талигойский флот, и знает о Марикьяре. Но есть кое-что еще, что даже Бешеный, привыкший к общению с кэцхен, не сразу улавливает, лишь только вздрагивает от восторга, увидев в серых глазах отблески серебра, похожие на солнце на волнах в погожий день, и крепко обнимает улыбающегося Ледяного. Пока он просто безмерно рад видеть друга и чувствовать его ответную радость. А вот забрать Кальдмеера к себе на постой, как хотелось, внезапно не получается. Альмейда абсолютно не горит желанием расставаться со своим гостем. Но Вальдеса это не расстраивает. Если уж альмиранте так прикипел к северянину, то пусть. Лучше так, чем если бы по-прежнему воспринимал его в штыки. А у них с Кальдмеером еще будет время и поговорить и выпить наконец давно обещанный друг другу брудершафт — эскадра Первого Адмирала в этот раз зимует в Хексберге, а осень еще только началась. Когда флот возвращается домой, всегда много работы, суеты и беготни, так что увидеться и толком поговорить получается лишь полторы недели спустя. Они снова сидят в гостиной в доме Вальдеса и пьют вино. И это похоже на те вечера, что были три года назад. Даже Кальдмеер так же задумчив и словно бы не целиком здесь. Только причина на этот раз в письмах, которые лежат на его коленях и которые он машинально поглаживает ладонью. Это письма из Дриксен. Вальдес не первый раз передает корреспонденцию Кальдмееру. Да и его ответы обратно в Дриксен он тоже передавал, благо сейчас между кесарией и Талигом мир. — Теперь, когда вы снова здесь, с письмами будет проще. До Метхенберга всего десять дней пути, — улыбается Вальдес подливая гостю вина. — Да, близко, — соглашается Кальдмеер, — и из-за этого очень сложно объяснить, почему на самом деле это так далеко. — Родные? — мгновенно посерьезнев, спрашивает Вальдес. — Родные понимают. Я же из семьи оружейников. А у них свои обычаи, секреты и тайны. Братья и сестра высказали мне много… интересного, но они понимают. Друзья, те, что остались у меня в Дриксен, тоже понимают. Они сами моряки. И им я могу объяснить. А вот Руперту — нет. — Он хочет, чтобы вы вернулись? — Да, я не знаю, как объяснить ему так, чтобы он понял, почему я не могу этого сделать. Вальдес снова кивает. Руперт фок Фельсенбург — хороший солдат и со временем станет хорошим полководцем, а то и правителем. Да вот только моряком он так и не стал. Он любит море, но не так, как любит его Кальдмеер, сам Вальдес, Рамон Альмейда или Хулио Салина, как любили многие из погибшего Западного Флота. В отличие от них, Руперт не живет морем, не дышит им, море не плещется у него в крови и мыслях, он не слышит его песен и его молчания, не понимает, насколько всеобъемлюща и всемогуща эта древняя как сама Кэртиана стихия. Как много она может дать и какую плату стребовать. Руперт может прожить без моря, а потому многое оказалось для него закрыто, и то, что настоящие моряки чувствуют сердцем, он не поймет никогда. — Вы ведь не жалеете? — спрашивает Вальдес и тут же прикусывает язык, вспомнив полученную два года назад от Альмейды трепку. Но Кальдмеер только улыбается. — Ни секунды. Я сделал то, что было правильно. А цена… Одни только уцелевшие побережья того стоили. А я получил все же много больше. Вальдес не спрашивает, что именно. Не за чем. Тем более, что ответ легко можно прочесть по бликам серебра в серых глазах Ледяного. Да и девочки смеются и шепчутся о морском человеке, который перестал быть холодным, но которому они по-прежнему не нужны, хотя им очень хочется станцевать с ним, ведь он сильнее и старше. А их тянет к силе. Поэтому Вальдес в очередной раз наполняет бокалы и переводит разговор на другую тему. Они говорят обо всем и ни о чем, — делятся свежими байками Хексберга и Марикьяры, обсуждают общих знакомых и новые корабли, спорят о новом Морском училище, где теперь будет преподавать Кальдмеер и о том, насколько верной была идея о совместном обучении талигойцев и дриксенцев. Проект совместного обучения был одним из условий мирного договора, но предполагал много вопросов и проблем, которые его участники со свойственными всем морякам фатализмом и надеждой на авось предпочли решать непосредственно по мере возникновения. Одним из решений как раз и стало зачисление Ледяного в преподавательский штат. Как Альмейда уговорил его на это, Вальдес даже не пытался предполагать. О времени оба вспоминают далеко за полночь. Вальдес изрядно пьян, а вот Кальдмеер будто и не пил вовсе. И вопреки настойчивым предложениям он не остается ночевать у Бешеного. Не стоило бы его отпускать, Хексберг — хороший город, но все же не всегда безопасный, но Кальдмеер не преклонен, а девочки шепчут, что проследят и проводят гостя домой. И это «домой» и от Ледяного и от кэцхен почему-то очень режет слух. Но выпитое вино путает мысли, а наутро Вальдес просто забывает, что именно его смутило. Осень катится своим чередом. По утрам становится холодно. Деревья все больше наливаются золотом. Небо все чаще хмурится и проливается на город дождем. А Вальдеса все сильнее и сильнее тянет в море. Так всегда бывает перед концом навигации. Море зовет попрощаться перед долгим зимним сном. И как всегда Вальдес ждет до последнего, до того момента, когда грудь уже сдавливает от ощущения на грани тревоги, что выходить нужно вот прямо сейчас, немедленно, не тратя ни секунды, а потом с утра пораньше бежит к Альмейде отпрашиваться в рейд. Он прекрасно знает, что альмиранте поворчит, но отпустит. В доме Альмейды Вальдеса провожают в кабинет. Это привычно и естественно. Бешеный здесь частый гость и в силу должности, и в силу дружбы. Но странно то, что хозяина, который любит работать ранним утром, сейчас здесь нет. И Вальдес в ожидании рассеяно бродит по комнате, рассматривая знакомую обстановку. Подбирает и вертит в руках сборник морисских легенд, забытый на диване у камина, — деталь странная и почти неуместная, потому что в кабинете Альмейда только работает, а отдыхать с книгой предпочитает в библиотеке или в гостиной, — и останавливается у окна. И наконец обнаруживает альмиранте. Посреди сада с абордажной саблей в руке. А в противниках у него в этот раз Кальдмеер с точно такой же саблей. И Вальдес замирает, во все глаза глядя на развернувшуюся картину. Сравнение боя с танцем избито и почти пошло, но только сейчас Бешеный понимает его истинный смысл. Двое на вытоптанной площадке именно танцуют. Странно прекрасный и смертельно опасный танец. Они равны, хотя не одинаковы. Альмейда — тяжелее, сильнее и яростнее, Кальдмеер — четче в движениях, подвижней и расчетливей. Но оба двигаются легко и красиво, и для обоих это так же естественно, как дышать. И не скажешь, что одному из них уже перевалило за полвека, а второй подбирается к этому рубежу. В конце концов танец-бой заканчивается, и его участники замирают, глядя друг на друга в перекрестье лезвий. С высоты второго этажа Вальдес видит, как напряжены мускулы под мокрыми от пота рубахами, как тяжело вздымается грудь у обоих, видит предназначенные только друг другу улыбки, и ему кажется, что он стал свидетелем чего-то очень личного. И ему очень неловко, когда на площадку выходит Берто, и оба дуэлянта мгновенно разрывают дистанцию, поворачиваясь к адъютанту. Ему кажется, что из-за его неуместно раннего визита было прервано что-то очень важное. Берто, похоже, тоже неловко, но двое на площадке, совершенно не смущаясь, отдают ему сабли и перчатки и идут к низенькому колодцу в глубине сада, на ходу сдирая пропитанные потом рубахи. Стоило бы отвернуться и отойти от окна, но Вальдес, благо поредевшая листва почти не закрывает обзор, продолжает смотреть, как дуэлянты, наверняка пересмеиваясь и ругаясь на холодную воду, поливают друг другу из ведра, помогая смыть пот, как заботливо Кальдмеер придерживает, чтоб не намокли, длинные волосы Альмейды, и как тот накидывает полотенце ему на плечи. Вальдес отходит от окна только, когда объекты его наблюдения возвращаются к дому, и чинно пьет принесенный слугой шадди, пока дверь в кабинет не открывается снова. Альмейда входит не один. Впрочем, Кальдмеер поздоровавшись и прихватив с дивана морисские легенды, уходит, оставляя альмиранте разбираться с нетерпеливым подчиненным. На просьбу о рейде Альмейда предсказуемо ворчит, но все же достает из стопки листов уже готовый приказ, перечитывает, подписывает и отдает Вальдесу. Тот забирает его и отклоняет предложение позавтракать вместе, мимоходом отмечая, что альмиранте сегодня похож на сытого морисского льва спрятанной довольной улыбкой и ленивыми движениями. Таким же сытым и довольным выглядел ушедший Кальдмеер. Но Бешеный тут же выбрасывает эти мысли из головы. Ему не до праздных размышлений. Его ждет море. Возвращается из рейда Вальдес уже тогда, когда море у берегов покрывается первым прозрачным хрупким, мгновенно тающим на солнце, ледком. Рейд был спокойный и удачный. Только когда «Астэра» уже входит в залив, раздается полный ярости звон серебристых колокольчиков, а море внезапно темнеет и ударяет в борт волной, словно рассердилось на что-то, но тут же успокоилось. Но вот серебристые злые голоса кэцхен остаются висеть над заливом. Моряки делятся предположениями, что могло разозлить и моментально успокоить стихию, а Вальдесу почему-то вспоминаются серебряные блики в глазах Ледяного и его умение мгновенно восстанавливать контроль над собой. Но это быстро забывается. Едва «Астэра» пришвартовывается, Бешеный, наплевав на склоняющийся к закату день, идет в Адмиралтейство отчитываться. Там шумно и как-то нервно, но никто не спешит просветить вице-адмирала о причинах. Впрочем, причина становится ясна, стоит только подойти к кабинету Альмейды. Могучий рык альмиранте, яростно спорящего с кем-то гораздо более сдержанным, слышен даже в коридоре. В приемной никого нет, а дверь в кабинет приоткрыта. Вальдес подходит к ней и заносит руку, чтобы постучать, когда очередную цветастую фразу на смеси марикьяре и талиг прерывает спокойной голос Кальдмеера. — Рамон, во-первых, перестать орать, а не то твои подчиненные замучаются лечить сердечные болезни. А я, хоть мне и нравится твой голос, все же предпочитаю слышать другие его тональности. А во-вторых, ничего особо страшного и достойного такой реакции не произошло. Вальдес замирает. Прервать взбешенного Альмейду осмелился бы разве что Алва. Даже сам Вальдес все же не настолько Бешеный, что открывать рот, когда альмиранте в таком состоянии. А Ледяной, между тем, спокойно продолжает, словно отметая желание Альмейды возразить. — Поверь, это не первая и даже не десятая попытка указать мне место, которое я должен занимать по мнению некоторых господ, но определенно одна из самых бездарных. — Ты хоть понимаешь, что они не шутили?! — Как и все остальные. Но я могу за себя постоять, и не напившимся мичманам с захудалых торговцев со мной тягаться. — И что прикажешь с ними делать? — Вопреки ожиданиям Альмейда спрашивает уже гораздо ровнее. — А что с ними можно делать? Тех, кто выживет, выпороть, сдать капитанам и забыть. Или просто сдать капитанам, пусть сами им наказание определяют. Над ними и так завтра все Устричное Море смеяться будет. Напали вчетвером на человека на тридцать лет старше, так еще и справиться не смогли. От последней фразы Вальдес вздрагивает, подавляет в себе желание влететь в кабинет и все же стучится. Разрешение войти звучит почти спокойно. Да и в кабинете почти порядок. Почти. Только на столике у камина лежат окровавленная корпия и бинты. Да у кресла валяется моряцкая куртка, грязная и тоже окровавленная. А ее владелец спокойно сидит в кресле, положив перевязанную ладонь на подлокотник, и с присущей ему невозмутимостью поглядывает на практически нависающего над ним Альмейду. Завидев Бешеного, Кальдмеер поднимается, вынуждая альмиранте отступить. — Добрый день, господин вице-адмирал, — первым здоровается он, протягивая руку, словно давая возможность Альмейде окончательно взять себя в руки и настроиться на рабочий лад. — Как прошел рейд? Вальдес мимоходом отмечает, что серебра в его глазах больше, чем обычно. О том, как Ледяной поранил руку и причину ярости Альмейды Вальдес узнает уже вечером, когда отмечает удачный рейд. Кальдмеер возвращался из порта, где под его присмотром и с помощью плотников гардемарины приводили в порядок два легких фрегата, на которых по весне должны были проверить полученные знания на практике. На одной из ближайших к порту улочек, где много кабаков разной степени паршивости, ему повстречалась компания из четырех подвыпивших мичманов с двух торговцев, собиравшихся зимовать в Хексберге. Юнцы были из родом из Южной Эпине, в Хексберг пришли первый раз, о войне с Дриксен только слышали, но их чрезвычайно оскорбило то, что бывший адмирал цур зее спокойно ходит по «их городу», а командование в лице адмирала Альмейды и вице-адмирала Вальдеса еще и относится к нему по-дружески. Пьяны мальчишки были ровно настолько, чтобы море было по колено и хотелось подвигов, а каких конкретно, было уже неважно, и мичманы решили объяснить дриксу насколько он лишний в Хексберг с помощью кулаков. Желание справедливости — в их понимании — было настолько сильным, что компания даже не заметила цивильную стражу в конце улицы. Впрочем, помощь цивильников потребовалась только для того, чтобы доставить юных идиотов в комендатуру. Мичманы то ли не знали, то ли не учли, что военный моряк все же сильно отличается от того, кто служит на торговцах, а уж про военного моряка, который в прошлом был абордажником, и говорить не стоило. Двое улеглись носами в грязь и получили только последующую головную боль, несколько синяков и пару шишек. Оставшиеся двое, к своему прискорбию, достали кортики. И с ними уже разозлившийся Ледяной церемониться не стал. Сам же Кальдмеер отделался испачканной одеждой и порезанной ладонью — немного не рассчитал по его собственным словам. — А вы и абордажником были? — спрашивает кто-то из молодежи. — Кем я только не был, — усмехается Ледяной, наклоняясь, чтобы взять бокал с вином из рук Альмейды. И Вальдесу кажется, что случайное соприкосновение пальцев альмиранте и Ледяного длиться чуть дольше чем нужно. — Я вообще с юнги начинал, когда пришел на флот в тринадцать лет. Потом был матросом, потом и абордажником. А лейтенанта получил уже в двадцать пять, когда мы привели «Туманную Лиз» в порт в последний раз. Кто-то присвистывает. «Туманная Лиз», «Принцесса Елизавета» на самом деле, была легендой Полуночного Моря. Гроза пиратов, не проигравшая ни одного сражения, из своего последнего рейда она вернулась без двух мачт, с тремя пробоинами в корпусе, выгоревшей крюйт-камерой и половиной команды, но с двумя призами. Как ее в таком состоянии да еще и с полностью погибшим офицерским составом, довели до порта, интересно не только молодежи. — Молитвами и крепким словцом, — снова откидываясь в кресле, отвечает Кальдмеер. — Спали по паре часов, ели когда придется, и надеялись на удачу. И она нам сопутствовала. Мы все-таки привели «Лиз» домой. — А почему не затопили сразу? — спрашивает Хулио. Кальдмеер смотрит на него враз похолодевшими глазами. — А вы свою «Марикьяру» затопили бы или все-таки попытались спасти? Хулио опускает взгляд. — Вот и мы попытались. «Лиз» этого заслуживала. Славная была девочка. Отважная. — А расскажите о ней, господин Кальдмеер, — просит Берто, словно стараясь сгладить резкость дяди. Ледяной касается кончиками пальцев шрама на щеке и начинает говорить, глядя на огонь камина. Вальдес слушает вполуха и все пытается понять, не почудилось ли ему, что днем в Адмиралтействе лента в волосах Кальдмеера была светло-серой, а не алой. А к концу вечера понимает, что если и почудилось, то не только это и не только ему. Потому что Салина-старший непривычно внимательно смотрит, как Альмейда заново перевязывает свой растрепавшийся хвост. Перевязывает серой лентой. Впрочем, Хулио быстро отворачивается, а себе Вальдес приказывает забыть об этом. Следующие дни наполнены предзимней суетой и последними осенними делами, которые надо успеть сделать до первых снегопадов. А когда на заливе с треском сталкиваются первые льдины, и по улицам Хексберга шуршит первая поземка, моряки традиционно идут на Гору жечь костры и праздновать, чтобы следующая навигация была такой же удачной как и нынешняя. Эта давняя и крепкая традиция. И как и в предыдущие годы в эту ночь на Горе жарко от пламени костров, вина и танцев и шумно от смеха и тостов. В эту ночь нельзя скучать и злиться, но можно и нужно веселиться и любить. И пришедшие сюда мужчины и женщины, — моряки, их жены и случайные подруги, военные и гражданские — веселятся, танцуют и любят. И кэцхен веселятся, танцуют и любят вместе с ними. В середине ночи, когда самый жар и в кострах, и в телах, и в разумах, перед Вальдесом возникает белокурая девчонка со звездами в темных глазах и протягивает ему руку. Бешеный смеясь принимает ее и позволяет кэцхен утянуть себя под сень деревьев, туда, где находят уединение слишком разгоряченные парочки. В конце концов, если крылатой красавице захотелось не только танцевать, то кто Вальдес такой, чтобы отказывать даме. Но у ведьмы другие планы. И проведя Вальдеса по едва заметной тропинке туда, где скалы белыми клыками выходят из земли, она исчезает, рассыпавшись порывом ветра, оставляя Бешеного в некоторой растерянности. Вальдес в недоумении оглядывается и уже собирается вернуться к мелькающим за деревьями кострам, когда его внимание привлекает какой-то звук. Вальдес делает пару шагов к его источнику и замирает. Двое, укрывшиеся между двух скальных зубов, в чужом внимании совершенно не нуждаются. Они жадно целуются, забыв об окружающем мире. Алая рубашка Альмейды кажется черной в лунном свете, и на ее фоне руки обнимающего его Кальдмеера практически светятся. Все то, что Вальдес так старательно гнал от себя, — все обмены взглядами и улыбками между этими двумя, все перепутанные ленты и легкие соприкосновения пальцев, забытые книги там, где их не должно быть, и случайные оговорки, — все это наконец складывается воедино и занимает свое место в картине мира. И отмахнуться от внезапной так тщательно не замечаемой раньше догадки уже не получается. — Прыгнешь со мной через костер? — спрашивает Альмейда, оторвавшись на миг от губ Ледяного. Вальдес вздрагивает. Можно делить друг с другом постель, можно жить в одном доме, можно даже заключить церковный брак, но костер в такие ночи — это совсем другое. Костер — это обещание, которое нельзя нарушить, это клятва сродни кровной, что свяжет души и судьбы раз и навсегда. — С ума сошел, Рамон?! — обычно ровный голос Кальдмеера сейчас звучит хрипло. — О своей репутации подумай! Мне уже ничего не страшно, а тебе может аукнуться. Альмейда раздраженно встряхивает головой. — К кошкам! Олаф, я не собираюсь скрывать или стыдиться тебя! А если кому мой выбор не по нраву, могу и объяснить, что это не их дело. Было бы возможно, я бы на тебя свой браслет одел еще на Марикьяре. Или ты…? — Я бы его принял, Рамон, — отвечает Кальдмеер. С того места, где стоит Вальдес хорошо видна его улыбка, ласковая и абсолютно незнакомая. И почему-то Бешеному сомнительно, что Ледяной раньше вообще кому-то так улыбался. — Но через костер с тобой прыгать не стану. Во всяком случае не при половине Хексберга и всей твоей эскадре. У тебя должно быть пространство для маневра в случае чего. — Как ты такой осторожный адмиралом стал? — досадливо фыркает Альмейда, но спор не продолжает. — Потому и стал, что умею рассчитывать риски, — смеется Кальдмеер и снова тянет Альмейду в поцелуй. Вальдес наконец отмирает, и разворачивается, чтобы тихонько уйти. И натыкается взглядом на стоящего в тени деревьев Хулио Салину. Тяжелый взгляд марикьяре устремлен на целующихся мужчин. Вальдес в мгновение ока оказывается рядом с ним и, схватив за руку, тащит прочь. Оказавшись достаточно далеко, чтобы их не услышали, он поворачивается к Салине и со всей возможной угрозой произносит: — Ни слова. Хулио недовольно морщится, а потом фыркает. — И не собирался, — и добавляет после паузы, — но если твой дрикс разобьет альмиранте сердце, я его даже на дуэль вызывать не буду. Так пристрелю. И едва заметно улыбается. Вальдес облегченно вздыхает и смеется, а потом сгребает Хулио за ворот рубахи, крепко целует и тянет озадаченного друга обратно к кострам и шальному веселью. Вальдес свято уверен, что никто никому сердце разбивать не будет. Суровые северные лебеди умеют быть верными. Как и грозные морские косатки. А Вальдес присмотрит, чтобы никто посторонний не напакостил. В конце концов, для чего еще существуют друзья?

Декабрь 2020 года.