Сильнее, чем когда-либо

Кожа у Макмёрфи обжигающая невидимыми ожогами, согревающая и успокаивающая что-то в груди. А ещё немного шершавая и грубая, точно с сапога содрали. — Ну и дела, Вождь. Я слышу голос с весёлыми нотками, и снова чувствую себя немым, тем самым, что существовал много лет. И — совсем немного — подростком, который с красными от стыда щеками отрицает свою вину и поглядывает на клетчатые женские юбки. — Я знать не знал, что ты из этих. Зато теперь знаю. Ну, ничего, общался я с парочкой таких, но, говорю тебе, нормальные ребята, пусть и долбящие друг друга. Я, всё такой же немой вождь, убираю руку. — Но вот то, что именно я стал твоей целью… Макмёрфи, к моему большому удивлению, не отпускает. Сцепил пальцы — его обжигающие с моими еле тёплыми — и смотрит, пристально. А потом улыбается. — Не обращай внимания, Вождь. Это лишь шутки. Я ведь понимаю, зачем ты это делаешь. Разбираю сказанное. Понимает то, чего не понимаю я? Знает причину моего поступка? Но молчу, смотрю, как он, грузный и рыжий, поворачивается на другой бок, не отпускает мою руку. Продвигаюсь ближе, совсем на несколько сантиметров. Чувствую чужое тепло и закрываю глаза. Перед глазами картина. Я, отец и С. Сокол сидим в лодке, рыбачим. Рыба в этот сезон косяками плавает, большими, крупными, разворачивайся сколько душе угодно. Вот и у нас почти сразу выходит. Сокол не зря зовётся стремительным и первый, гордый до золотого блеска, вытаскивает рыбину. Сантиметров двадцать, сияющую в солнечном свете серебристой чешуёй, бьющую брызгами на его красное тело. У меня тоже клюёт, и я начинаю, тяну, слышу далёкое сильнее. Кричат железные кровати, шаги цветных санитаров в коридоре, спящие хроники. Лязгом подхватывают ржавые цепи, тянущие ничего никуда. Сегодня нечего насаживать на крючок и распарывать некому брюхо Слово набатом раздаётся у меня в голове, крепче сжимаю пальцы. — Растёшь на пару сантиметров, Вождь. Смеётся тихо Макмёрфи. Я едва сдерживаюсь, чтобы, то ли не засмеяться, то ли не закукарекать пересохшим горлом, счастливый.

***

— Почему не Хардинг, а, Вождь? Спрашивает со смехом Макмёрфи. Всё также в трусах с белыми китами и шапке, рыжий, кудрявый, горячий, как печка. Я бы и рад сказать что-то, ответить, да не могу — опять в глотке пустыня, и едва не задыхаюсь от недостатка воды в организме. Хоть и знаю причину. Макмёрфи сильный, физически и духовно, Макмёрфи большой, размером с целую гору, и растягивает мне кости, чтобы я тоже был большим. Пожимаю плечами, провожаю взглядом, а вечером вновь сжимаю горячие пальцы. Сильнее, чем стоило бы. Но Макмёрфи и не жалуется.

***

— Ничего не будет в порядке. — Да. Говорю ужасно, с акцентом, потому что язык заплетается, опираюсь о стену и смотрю перед собой — огонь интуитивно притягивает всё внимание. От Макмёрфи пахнет настойкой, водкой и усталостью. Такой, какой пахло от отца и Стремительного Сокола, когда тот лежал с лихорадкой, от которой и умер. — Так наслаждайся, Вождь! Напейся в дрова и спляши чечетку на сестринском столе. Сломай этой сучке стол к херам. Повеселись хорошенько. — А ты? — Вздремну немного вместе с малышкой Сэнди, устал зверски. От Макмёрфи пахнет тоской, странной безысходностью, страхом — совсем немного. Сжимаю тёплые пальцы сильнее, чем нужно.

***

Собираю силы, тяжело, но беру подушку. У Макмёрфи взгляд открытый, пустой, что до, что после удушья. Сжимаю холодные пальцы своими обжигающе-горячими и бегу. Куда бежала когда-то собака — к шоссе. К местам, где я долго не был.