Лондон. Музыка. Дожди

Cause it's all gonna be so much better Потому что всё налаживается. The moment your true self's shining through Минута, когда просвечивается твоя истинная сущность, Like the love when I'm finally holding you Словно любовь, и я наконец-то рядом с тобой. Poets Of The Fall - Standstill

Дверь закрылась почти неслышно. Я стою в тёмном коридоре, не зажигая свет, и боюсь пошевелиться. Я не знаю, уехал ли Бенедикт, не знаю, сколько сейчас времени и не в полной мере понимаю, что происходит. Робкое счастье поднимается изнутри, баюкает колотящееся сердце, и на губах появляется улыбка. Глупо стоять посреди ночи у входной двери, но меня не покидает ощущение, что стоит сделать шаг вперед, щелкнуть выключателем, снять плащ – и всё исчезнет, как и не было, а весь этот вечер окажется очередным сном. Мне словно снова пятнадцать, снова всё в новинку: первое прикосновение, первый поцелуй, первое признание симпатии. Правда, я в те годы была больше увлечена танцами, чем мальчиками, и впечатление от первых отношений тесно переплеталось с головокружением от предложений о работе, и потому осталось в памяти каким-то размытым. Оживает телефон. Я медлю, фокусируюсь на своих ощущениях, но за первым сообщением приходит второе и третье. На экране высвечивается имя Жасмин, с мордашкой котёнка вместо аватарки. Если это очередное видео с кошачьим семейством, смотреть не буду, кажется у меня передозировка от такого контента. Жасмин: «Как спектакль?». Жасмин: «Места были хорошие». Жасмин: «У БК наверняка есть связи, чтобы заполучить самые лучшие». Вот черт. Эшли: «Откуда знаешь, где мы были?». Эшли: «Нас кто-то видел?». Эшли: «Нас сфотографировали?». Пара строк в Твиттере может здорово испортить жизнь, особенно, если вдруг окажешься в трендах. Жасмин всё еще что-то строчит. Стоит успокоиться и выдохнуть. Мы ходили на спектакль (не вдвоем!), потом ужинали (не вдвоем!), потом поехали домой (пф, конечно, вдвоем!) – нет в этом ничего из ряда вон выходящего. Но на ум тут же приходит история с фанартом. Это Интернет, здесь нельзя быть уверенным хоть в чем-то. Жасмин: «Я не знала, что вы так сблизились. Это нормально, вы довольно много времени проводите вместе. Все эти танцы. Я посмотрела, они могут быть довольно откровенными и такими возбуждающими. И столько пар в танцах на льду женаты. Пойми меня правильно, я не осуждаю, просто это как-то неожиданно. И я думала, что если что-то такое произойдет, то ты мне расскажешь». Перечитываю текст сообщения. Жасмин имеет привычку выражаться сумбурно и не всегда связно. Среди всего этого улавливаю одно: мы с Бенедиктом сблизились. Да, пожалуй, это так. Раньше мы постоянно обсуждали моих героев, их поведение и то, как они мыслят, а теперь говорим о чем угодно, но не о работе. Мы танцуем, я не чувствую в этом танце себя Одри, он не похож на Александра. Но это ведь только репетиции, наша работа – выучить движения, не вжиться в характеры. Эшли: «Кто-то сделал сегодня фото?». Жасмин: «Да, и по-моему оно довольно красноречивое». Сердце начинает биться быстрее. В этом вечере не было почти ничего, из-за чего стоило бы переживать. Снимок появляется на экране. Фотографировал кто-то из тех, кто был на спектакле и сидел на пару рядов дальше, чем мы. Зал, еще не заполненный зрителями, кажется вместительнее, чем на самом деле. Рыжая голова Адама наклонена, так что его не узнать. Элис слегка согнулась, чтобы видеть наши с Бенедиктом лица. Кажется, она как раз рассказывала что-то о работе над реквизитом. Я сижу между ней и Бенедиктом и смотрю на неё, в то время Камбербэтч смотрит на меня. Что ж, могло быть и похуже. Наверное, в своей прошлой жизни, я бы посвятила изучению снимка несколько часов, разглядела бы каждую деталь и увеличила бы его в несколько раз в надежде понять и почувствовать, потом щедро поделилась своими мыслями по этому поводу в социальных сетях, «личке» и блоге, оставив несколько из тысячи комментариев под постом. В этой жизни я могу думать только о том, что будет завтра, когда фото разойдется по Сети. Эшли: «Мне нужно улететь из страны ближайшим рейсом?». Так и не включив света и не раздевшись, я сажусь прямо на пол. Появление Камбербэтча со спутницей всегда сопровождается пристальным вниманием и ростом активности прессы и фандома. Милые талантливые девушки, преданно пересматривающие работы своего кумира и восторгающиеся его человеческими качествами, превращаются в следопытов, способных разузнать всё в считанные минуты после появления незнакомки в опасной близости от Него. Со мной это ещё проще – самую авторитетную и активную часть британского фандома я знаю лично. Жасмин: «Оставайся на месте. Я уже все сделала». Эшли: «Сделала? Что сделала?». Жасмин: «Побеспокоилась, чтобы фото оставалось в телефоне хозяйки». Мысли затихают в голове, и я смотрю на экран в надежде вникнуть в скрытый смысл этих слов. Если разобраться, все эти месяцы нам чертовски везло. Мы постоянно встречались в танцевальной студии, несколько раз приезжали и уезжали вместе, в общем, всячески испытывали удачу на прочность. Жасмин: «Короче, какая-то девочка была на спектакле, увидела БК, узнала, сфоткала. А потом сбросила фотку Сильвии, похвастаться. Она читает её блог. Сильвия увидела тебя, скинула мне. Мы обсудили и подумали, что личная жизнь должна быть личной. Даже у БК. Он там выглядит отлично и фотка ничего. Но там ты и Экланд с женой. В общем, Сильвия попросила девочку не светить фото в Интернете, и та вроде как согласилась. Так что всё уладилось». Дыхание перехватывает. Удивительный день. Кажется, я навсегда останусь в долгу перед этими девушками. В моей жизни блогера такие моменты случались не раз. Фотографии Бенедикта, сделанные исподтишка, на пике популярности всплывали через день. Что-то мы вылавливали в Твиттере и Фейсбуке, что-то нам присылали. Большинство были довольно приличными, но время от времени появлялось на этих снимках и то, что не должно было стать достоянием общественности - никто не должен быть выставлен на всеобщее обозрение страдающим от жёсткого похмелья, пьяным или развалившимся в сползших плавках на берегу океана. Это было самым малым, что мы могли для него сделать, чем-то вроде нашей работы: следить, чтобы частная жизнь оставалась частной, хотя бы в таких минимальных границах. Эшли: «Спасибо. Миллион раз спасибо». Эшли: «И Сильвии передай мою благодарность. За понимание». Эшли: «Думаешь, девочке можно доверять?». Эшли: «Что ей мешает завтра передумать?». Жасмин: «Сильвия пообещала прислать ей автограф БК. Так что пока ей нет смысла нарушать обещание. А потом да, все будет исключительно на её совести». Жасмин: «Мисс Попкорн, людям нужно доверять». Звучит как упрек. В последнее время мы с ней совсем не общались. Совесть начинает подсовывать мне мысли о том, как много мои интернет-друзья для меня делают и как мало времени я им уделяю. Когда-то интернет вытеснил из моей жизни реальность, а сейчас реальность оказалась интереснее и приятнее виртуального мира. Эшли: «Я не знаю, происходит ли между нами что-то, о чём можно было бы рассказать». Эшли: «Всё как-то само собой. Сегодня мы были в «Роял Корте». Он пригласил на репетиции, и я сразу согласилась. Я даже не подумала, что будет, если нас снова сфотографируют. Не думаю, что в этом есть что-то такое. Но я бы не хотела, чтобы это попало в Сеть. Так что я очень вам благодарна». Жасмин: «Ладно, проехали. Я тоже подумала, что будет нехорошо, если фотка попадет в прессу и твой жених их увидит. Опять ныть начнет, скандал закатит». Совесть шустро поднимает голову. Он не нытик и не скандалист, ну как же она не понимает? Он очень хороший, замечательный, добрый, умный и преданный. Во всей этой ситуации я антагонист и я главный разрушитель. Каждый день заключаю пакт о ненападении с самой собой, откладываю разговор с Аланом, обещаю себе собраться с духом, позвонить, сказать, что не готова, что не могу назначить дату свадьбы, но телефон молчит, и я день за днём обещаю себе начать неприятный разговор, в котором не знаю, что должна ему сказать. Мама, неведомо откуда разузнавшая о планах будущего зятя, уже пару раз заводила разговор о том, что стоит забронировать место («ничего приличного уже не осталось») и выбрать фасон платья, но я только молчу и отнекиваюсь, вместо того, чтобы сбросить с себя это бремя. Может, позвонить прямо сейчас? Жасмин: «Ты серьезно думаешь, что на этой фотке нет ничего ТАКОГО?». Снова открываю снимок. Намного хуже было, если бы кто-то сфотографировал нас на улице, держащимися за руки. Взгляд цепляется за крохотный значок в верхнем левом углу экрана. Помимо Жасмин, со мной пытался поговорить ещё кое-кто. Эшли: «Мы точно об одной фотке говорим?». Жасмин: «Эшли, ты, правда, не видишь, КАК он на тебя смотрит? Он же весь светится!!!». Эшли: «Да?». Кричащим алым цветом в списке вызовов подсвечивается последний неотвеченный звонок. Именно это имя и ожидала увидеть. Алан. Дважды. Я невозможно ужасный человек. Возвращаюсь к фотографии. Ничего в ней нет. Бенедикт снят в три четверти, поэтому можно точно сказать, что смотрит он именно на меня, а не на Элис или тем более Адама. Этот взгляд я уже видела на других фотографиях, ещё в ту пору, когда наблюдала его обладателя исключительно на мониторе ноутбука. Жасмин: «Да. И это странно, что ты не хочешь этого замечать :\». Не стоит придавать сегодняшнему вечеру слишком большого значения. Он просто пытался быть внимательным, вежливым и добрым ко мне. Но тепло от воспоминаний настойчиво разливается по телу, словно я оказалась на залитом солнцем пляже. Фрагменты последних часов, яркие и свежие в памяти, ощущения принимают меня в свои объятия, и на душе становится очень хорошо. Это сладкая нирвана, полузабытье. Реальность или выдумка? Над этим стоит ещё поразмыслить. Бенедикт увлекся разговором, пытался загладить неловкость и не разглядел моего лица в свете фар. Да, наверняка, так оно и было. Эшли: «Нет. Тебе кажется». Отправляю сообщение и поднимаюсь на ноги. Всё, что произошло сегодня, неважно по каким причинам, по случайности, ошибке или намеренно, всё это должно остаться там, где произошло. На тёмной и притихшей Родерик Роуд.

***

Пожалуй, это было слишком близко. Она легко провела ладонью по его затылку, прогоняя вниз по спине полчище мурашек. Бенедикт чувствовал исходивший от неё жар, её дыхание, её запах, такой по-весеннему лёгкий и еле уловимый, и изо всех сил старался дышать ровно, не потерять контроль, не разочаровать и не потеряться в этих ощущениях, накатывающих вот уже несколько часов к ряду и превративший репетицию в одно мгновение. Их лица почти соприкасались, ещё несколько миллиметров и можно было бы коснуться её губ, провести щекою по щеке и замереть на мгновение, растягивая момент, закрепляя его в памяти, как тот, который ускользнул от него субботним вечером на Родерик Роуд. … Эшли уже почти дотянулась до его щеки, когда он повернул голову и встретился с ней губами. Мягкое столкновение длилось целую долю секунды, умноженной на вечность. Замерли: она – от неожиданности, он – ожидая разрешения продолжить. Но этот самый миг дверь соседского, казалось, дремавшего дома, распахнулась, затем громко захлопнулась, до них донеслась брань чьего-то семейного скандала. Они вздрогнули и обернулись в сторону источника шума. Захлопали дверцы машины, взревел разбуженный мотор. Волшебство, спустившееся на землю с первыми каплями дождя, растворилось во мраке ночи… Он протянул руку, чтобы помочь ей выйти в вертикальный шпагат, закружил, и они остановились, чтобы попасть в музыку. Его ладони мягко легли на ёё плечи, скользнули к талии, чуть ниже, задавая направление бедрам, и снова поднялись вверх. Эшли отвела корпус назад, прогнулась и снова уперлась ему в грудь. Жалкие миллиметры, разделявшие их тела ещё секунду назад, растаяли на миг, чтобы тут же вырасти до надёжного и пристойного расстояния вытянутой руки, но шаг, ещё шаг, несколько оборотов, и вот снова в унисон. И не вздохнуть. Они были близко друг к другу, близко, как никогда раньше за всё это время, сплетались, соединяли пальцы, запястья, тела, превращаясь в единое целое. Теневая позиция, её спина к его груди, доверяясь, позволяя управлять, поддаваясь. И волны, накатывающие, всепоглощающие, затмевающие память и рассудок. Нет ни света, ни паркета, ни зеркал. И снова руки на обнажённую талию, снова порознь, шаги, шаги, шаги и повороты, чтобы слиться в одно, впитать, почувствовать, коснуться. Поддержка с выходом в шпагат, и поворот, пройти всего пару футов, почувствовать внутреннюю сторону её бедра на своем. Удержаться. Не поддаваться. Контролировать и направлять. Эшли приближалась и удалялась, он мог расслышать каждый её вдох, он наблюдал пластичность движений, и всего этого было так много, так невероятно чувственно и красиво, что, кажется, он даже забывал дышать временами, и уж совершенно точно не отводил глаз, глядя на всё то, что так долго боялся рассмотреть. Они следовали за музыкой, хоть её не слышали, и поддавались эмоциям, которым было тесно в этих стенах. Шаг, еще шаг, поворот и покружить, удерживая лишь за кончики пальцев. Но музыка подходит к концу, драгоценные секунды убегают, не давая победить очевидному, тому, что рвалось наружу, копилось и росло, хоть его и гнали прочь. Он приподнял её, держа за талию, на расстоянии, удерживая в нескольких дюймах от себя – последняя поддержка, пара нот и музыка закончилась, уступая место громкой тишине.

***

- Ребята, вы просто супер! Это так волнующе, так эротично, так интимно. У меня даже мурашки по коже. Вы сейчас не бачату танцевали, вы.. просто потрясающе! – громко восторгается Том и хлопает в ладоши. – Не знаю, насколько Амелия будет хороша в этом, но твоя Одри должна танцевать именно так. Я с трудом отвожу взгляд от лица партнёра. Серо-голубые глаза наполнены чем-то новым, чем-то, чего я ещё не видела, и я опасливо вглядываюсь в их глубину. Не люблю перемены. - Скажи Амелии, чтобы головой не вертела сильно и смотрела на партнёра, - наставляю я, выскальзывая из рук Бенедикта. С той ночи нам так не удалось поговорить, я малодушно ждала звонка, думала, что вот-вот раздаться стук в дверь, но ничего этого не получила. Наверное, мне показалось. – У зрителей должно быть впечатление, что они подглядывают за ними. Хореограф кивает, разумеется, он всё это и без меня знает. Бенедикт молча вытирает полотенцем лоб. На сегодня мы закончили. Нет, не так. Мы закончили навсегда.