Любимый

Месье слёг с простудой сразу после Рождества. Его состояние вызывало большие опасения. Жар не спадал, несмотря на усилия врачей, которые старались казаться уверенными в том, что делают, но в глубине души были в полном смятении. Людовик XIV как будто догадывался об этом и прислал из Версаля своих врачей, велев им несколько раз в день сообщать, как обстоят дела. Не меньше короля волновались миньоны Месье. Второго такого господина им не найти! Весёлого, щедрого и соблазнительного! Теоретическая возможность прыгнуть в его койку будоражила не меньше, чем материальные блага, ведь принц с глазами, похожими цветом на маслины, сам по себе являлся наградой. Но некоторым миньонам пришлось тяжелее, чем прочим. Маркиз д'Эффиа* переживал не за господина, а за друга, шевалье де Шатийон* – за возлюбленного. Они поселились в спальне Месье, недовольные тем, что приходится соседствовать друг с другом. Но выяснять, кто сейчас имеет право быть подле Месье, казалось верхом глупости, а потому они друг друга терпели. Шевалье де Беврону, капитану гвардейцев Месье, стало не хватать общества Эффиа*, но он не роптал. Для эгоизма не время. Главное, чтобы Месье поправился и тогда всё станет как обычно. Беврон горячо этого желал. Но станет ли всё как обычно? Шевалье де Лоррен куда-то исчез. Точнее, не исчез. Все знали о его местонахождении. Лоррен развлекался в борделях Парижа. Если состояние Месье улучшится, он сразу поинтересуется, где же Лоррен и что ему тогда ответить? В объятиях дорогой шлюхи? Беврон морщился, стоило представить разочарование Месье, а когда спрашивал у Эффиа, что им предпринять, маркиз пожимал плечами. - Потом я что-нибудь придумаю, мой дорогой, - чересчур бодро говорил он. Поведение Лоррена наполняло глухой яростью даже Шатийона. Он не мог порадоваться тому, что соперник сам себя губит. Потому что Месье придётся испытать сильную боль, когда правда станет ему известна. Разве может быть иначе? Наклонившись к Месье, Шатийон протирал его лицо влажной тряпицей. Казалось, батистовые наволочки и простыни не так белы, как кожа Месье. Но то была нездоровая, пугающая бледность. - Ваше высочество, - тихо позвал Шатийон, - без вас всюду пусто. Эффиа и Беврон перешёптывались у окна, что позволило ему побыть с Месье наедине – в каком-то смысле. Но через минуту Эффиа уже занял своё обычное место – в кресле рядом с кроватью. Закинул ногу на ногу и с усталым видом откинулся на спинку. Покрутил кольцо на пальце, которое стало ему велико. Шатийон про себя выругался. Он-то надеялся поцеловать Месье, а теперь придётся обойтись. Впрочем, какого чёрта? Он в любом случае поцелует Месье и пусть Эффиа сколько угодно кривит лицо. Прижавшись губами к губам принца, Шатийон ощутил, что они слишком сухи и жар, исходящий от хрупкого тела. Эффиа отреагировал на выходку равнодушно. Ему прекрасно было известно о безнадёжных чувствах Шатийона. А тот, отстранившись, ещё некоторое время продолжал смотреть на Месье – на то, как подрагивают его длинные ресницы, потом перевёл взгляд на Эффиа. - Невыносимо, - выдавил он. – Ненавижу себя за бесполезность. Эффиа мог бы ответить саркастично или холодным молчанием, потому что он и юнец были в разных лагерях. Эффиа принадлежал к числу тех, кто знал Месье много лет, а Шатийон появился сравнительно недавно. Его притащил Варанжевиль - секретарь Месье. Не обладая особыми талантами, Шатийон всё-таки задержался в Пале-Рояле. Красоты и щенячьего взгляда оказалось достаточно, чтобы Месье к нему привязался. Но, кроме Месье и Варанжевиля, Шатийон себе друзей при дворе не нашёл. Кавалерам не нравилась его нелюдимость, также посмеивались над его происхождением. Его, как и остальных детей Франсуа де Шатийона, считали листьями на побочной ветви. Клан Шатийонов не принимал их за своих. Так что, если бы не доброта Месье, шансы юноши выбиться в люди сводились бы к нулю. Эффиа, конечно, заметил сходство между своим положением и положением Шатийона. Ведь он тоже изначально был изгоем. На его семью легла тень после предательства маркиза де Сен-Мара и только с помощью Месье Эффиа попал ко двору. - Вы не врач, мой дорогой, - сказал Эффиа вполне дружелюбно. – Даже они судят себя менее строго. - Но мне следовало раньше понять, что Месье болен! – возразил Шатийон. Эффиа приложил палец к губам, призывая не шуметь. - Даже сам Месье ничего не понял, - напомнил он. – Все мы были так заняты. За Рождеством последовала череда празднеств и Месье, как брат короля, находился в их центре. Умирая, он бы не отказался от такого удовольствия. Месье обожал подарки и те знаки внимания, которые получал благодаря своему исключительному положению. Возможно, он простудился, когда катался на санях или когда разгорячённый выпархивал после бала на улицу. Предотвратить болезнь можно было одним способом: заперев его в спальне, где нет сквозняков. Шатийон прикрыл глаза ладонью. Он очень устал - сказывались бессонные ночи. - Идите спать, - посоветовал Эффиа. – Если что, я пошлю за вами. - Нет! – возмутился Шатийон. – Хотите потом рассказывать Месье, как заботились о нём в одиночку? Когда Эффиа посмотрел на него с презрением, Шатийон смутился, но постарался смущение скрыть. Нельзя поддаваться ложному ощущению, что Эффиа – неплохой человек и с ним можно ладить. Он поддерживает Лоррена, бессовестную скотину, а потому может быть только негодяем. Если иногда он кажется приятным, это обман. Ведь Эффиа опытный придворный и, как никто, умеет ввести в заблуждение. - Тогда спать пойду я, - заявил Эффиа, поскольку силы его иссякали. Он поднялся из кресла и с грацией хорошего танцора направился прочь. Граф д'Арманьяк и граф де Марсан ехали в карете по заснеженным улицам, надеясь наконец отыскать блудного брата и вернуть его в Пале-Рояль. Если понадобится, то силой. Арманьяка несказанно возмущало то, что Филипп бросил больного Месье и ударился в загул. Пока Арманьяк, не выбирая выражений, давал волю эмоциям, Марсан молчал. Ему казалось, он понимает, что двигало Филиппом. Тот сбежал, чтобы не видеть Месье недужным. Его логика походила на логику ребёнка. Если он не думает о болезни Месье, если не видит её удручающих симптомов, значит, всё в порядке. Болезнь, не получив должного внимания, уйдёт. Очень глупо, очень недостойно, но лишиться Месье навсегда – главный, а, может, и единственный страх Филиппа. - Ему сложно, - осмелился вставить Марсан. - Ах, ему сложно! – скривился Арманьяк. – Потаскун! Я первым посоветую Месье выгнать негодяя! Он засопел. Крылья его носа затрепетали, губы превратились в тонкую линию. Разумеется, если дело дойдёт до важного разговора с Месье, он всеми силами будет защищать братца. Но сейчас Арманьяк мечтал голову ему пробить набалдашником трости. - Приехали, - сообщил Марсан, поглядев в окно. Это был третий бордель, который они посетили. Похоже, Филипп перемещался из одного борделя в другой и в этом не было никакого смысла. Разве что он не мог найти себе места из-за беспокойства. Арманьяк распахнул дверцу, и она захлопала на ветру. Лакей не без труда её поймал. Марсан, когда вылез на улицу, схватился за шляпу, которую ветер пытался сорвать с его головы. Лицо атаковал мерзкий мокрый снег. Братья поспешили к борделю, где их уже ждали с распростёртыми объятиями. Да вот только зря местная сводня надеялась, что прибыли щедрые клиенты. Арманьяк с порога заявил, что ищет шевалье де Лоррена и это дело государственной важности. Если названный шевалье велел разворачивать визитёров, слушать его не надо, иначе придётся потом очень пожалеть. Поколебавшись, сводня махнула слуге, чтобы тот отвёл господ наверх. Арманьяк громко топал каблуками, оставляя на ступенях снег. Марсан шёл легко, словно осторожный кот. Он боялся, что придётся разнимать Луи и Филиппа. Последний нашёлся в самой красивой и богатой комнате на втором этаже. На кровати скучала полуголая шлюха, а шевалье сидел, уставившись на огонь в камине. Окружающий мир для него превратился в блёклую картину. Когда он услышал, а потом и увидел своих братьев, побледнел и вскочил на ноги. Испугался, что Месье испустил дух и братья приехали затем, чтобы сообщить скорбную новость. - Дурень! – завопил с порога Арманьяк. – Вы позорите нашу семью! Невозможно вообразить, как работают ваши куриные мозги! Марсан мог бы поклясться, что после этих слов Филипп испытал огромное облегчение. Выражение его лица изменилось, стоило ему понять, что Месье всё ещё жив. - Проваливай, - бросил шевалье шлюхе, уже навострившей уши. Та, подобрав с пола одежду, быстро исчезла. Возможно, сейчас приложится ухом к замочной скважине, но какая разница? - Месье лучше? – спросил шевалье, проигнорировав оскорбления, чего в нормальной ситуации никогда бы не случилось. - Не лучше! – рявкнул Арманьяк. – Возможно, он умрёт, пока вы кувыркаетесь с вшивой блядью! - Да что вы каркаете, как полоумная ведьма! – шевалье кинулся на старшего брата. Неизвестно, что бы случилось дальше, если бы Марсан не метнулся ему наперерез. Несколько мгновений братья являли собой странную живую скульптуру: шевалье занёс кулак, чтобы ударить Арманьяка, тот смотрел на него с перекошенным яростью лицом, а Марсан закрывал Арманьяка собой. Очевидно, шевалье осознал, что происходит настоящее безумие. Потому что разжал кулак и отступил на шаг. В его прекрасных серо-зелёных глазах читалась мука. - Я не могу быть там, - сказал он тихо. – Поймите. Если я буду держать Месье за руку, это будет означать, что надежды нет. Как мне такое пережить? Лучше бы я никогда не встретил его! Неожиданно раздался звук пощёчины. Шевалье прикоснулся к горящей щеке. - Представьте, он умрёт, а вы с ним не попрощаетесь, - процедил Арманьяк. – Мысль, что вы последний из трусов, не даст вам покоя. Шевалье понурил голову. Он ненавидел Месье за то, что любил его и особенно за то, что Месье смертен. Если бы всё сложилось иначе, шевалье жил бы весело, не боясь разлуки с кем-либо. Любить – ужасно. Любить – заранее обрекать себя на страдания. Пользуясь тем, что шевалье сделался податливым, словно воск, братья взяли его под руки и повели вниз, а затем затолкали в карету. Шевалье затошнило, будто он ехал к гробу Месье, чтобы взглянуть на возлюбленного в последний раз. Бесполезно было напоминать себе, что это всего лишь глупая фантазия. Когда показался Пале-Рояль, шевалье отчаянно застучал в стенку, требуя, чтобы кучер остановился. А потом почти выпал наружу, где как следует проблевался. Всё из-за отвратительной еды и пойла, которые ему подавали в борделе – так убеждал себя шевалье. Дело вовсе не в ужасе, который сковывает его тело и сжимает внутренние органы, желая их раздавить, словно спелые фрукты. - Не следует медлить, - поторопил Арманьяк. Шевалье кивнул, но прежде чем вернуться на место, вытер рот чистым снегом. Кожу защипало, ну и пусть. Физическая боль гораздо лучше, чем всё то, что он испытывает сейчас. Если бы он выстрелил себе в ногу, то и это бы оказалось приятнее в разы. Карета покатила дальше. Чем ближе был дворец, тем сильнее он давил на шевалье своими размерами. Шевалье ослабил шейный платок, потому что стал задыхаться. Зачем его привезли сюда? Он должен запомнить Месье весёлым, чарующим. Смерть, болезни и Месье существуют в разных мирах. Пусть так и останется. Однако, когда его вытащили на мостовую, шевалье вырвался из рук Арманьяка. - Я в состоянии держаться на ногах, - резко заявил он и одёрнул камзол. По залам он шёл так быстро, что братьям приходилось почти бежать за ним. Если бы придворным, ставшим свидетелями стремительного шествия, сказали, что шевалье десять минут назад напоминал развалину, никто бы не поверил. Придворные не сомневались, что подле Месье его не было из-за эгоизма и равнодушия. Как жаль, что Месье полюбил такую неблагодарную сволочь. В комнате, смежной со спальню Месье, толпились кавалеры и дамы. Мадам прижимала к глазам платочек и громко возмущалась тем, что ей не дают поухаживать за мужем. Шатийон и Эффиа, чтоб ему в аду гореть, её и близко не подпускают. Шевалье, игнорируя то, что стал объектом всеобщего внимания, распахнул двери спальни и тут же затворил их за собой, помешав любопытным разглядеть что-либо внутри. В нос ударил своеобразный металлический запах. Господин Эспри держал таз и изучал цвет свежепущенной крови Месье, но шевалье его отвлёк. Шатийон и Эффиа тоже обернулись на вошедшего. Шевалье едва ли это осознавал. Его взгляд был прикован к кровати, где под пуховым одеялом лежал тот, кто имел для него слишком большое значение. Он сделал шаг к Месье, затем другой. Месье становился всё чётче, словно мысль, обретшая форму. Шевалье теперь видел, как вздымается его грудь, как кровоточит надрез на тонкой руке. - Его высочеству стало лучше, - сообщил Эффиа радостно. Он не собирался презрительно кривить губы и тратить время на упрёки. Между Месье и Лорреном всегда были странные отношения, непонятные другим до конца. Однако Шатийон чуть не задохнулся от негодования. Он считал, что Лоррен превзошёл самого себя в наглости. Оставив заботу о Месье другим, он блядствовал. Теперь же, когда Месье может очнуться в любой момент, мерзавец явился, чтобы показать, какой он любящий и нежный. - Мой дорогой, - позвал Эффиа Шатийона, уловив, в каком тот настроении, - давайте ненадолго выйдем. Господину де Лоррену необходимо… Однако Эффиа не договорил, потому что Шатийон обжёг его взглядом и вообще напоминал сейчас сумасшедшего. - Пусть к чёрту катится, - прошипел Шатийон. Шевалье сорвался с места и схватил юношу за шиворот, желая выставить его вон. Но Шатийон не собирался сдаваться без боя. Он тоже вцепился в шевалье. Если бы кавалеры не боялись потревожить Месье, уже бы выхватили шпаги. Вместо этого они просто пыхтели с перекошенными физиономиями, словно надеялись, что если во взгляд вложить всю ненависть, соперник рухнет мёртвым. Эффиа невозмутимо приблизился к ним и как ни в чём не бывало сказал: - Мой дорогой, вы заняты не тем. Месье скоро придёт в себя, а в вазах нет цветов. Как первый камер-юнкер его высочества вы будете опозорены. Шатийон моргнул. Что за чушь мелет рыжий прохвост? Потом до него дошло: переживая о Месье, он забросил свои обязанности. Разумеется, Эффиа напомнил о них, чтобы сбить Шатийона с толку, но факт остаётся фактом: спальня Месье стала запущенной и печальной, будто его в сон погрузила злая фея из сказки. - Идёмте в оранжерею, - настаивал Эффиа. Пришлось подчиниться. Шатийон сам себя презирал за мягкотелость, но что он мог в сложившихся обстоятельствах? Он разжал пальцы, отпуская Лоррена. Тот оскалился, словно голодный волк, но отпустил Шатийона тоже. Эффиа не стал зря тратить время и потащил Шатийона за собой. Обернувшись, юноша увидел, что Лоррен уже склонился над Месье. Шевалье не услышал, как хлопнула дверь и как придворные засыпали вышедших кавалеров вопросами, не услышал, как господин Эспри собирает инструменты. Больше никого на свете не существовало, только он и Месье. Убрав со лба принца влажные чёрные кудри, шевалье запечатлел на нём поцелуй. Потом уткнулся в горячую шею, вдыхая его запах, наслаждаясь его телесностью. Месье едва заметно пошевелился. - Милый? – прошептал он. – Что случилось? Шевалье вздрогнул. - Что случилось? – переспросил, отстраняясь. – Что случилось? Вы почти две недели пролежали в бреду! Духовник дежурит подле вас! - Правда? – Месье интереса не выказал, но затем заволновался. – Как же я выгляжу после двух недель бреда?! Он принялся ощупывать подбородок, проверяя, как обстоят дела с щетиной. Если бы его не брили, если бы у него выросла борода, это было бы ужасно! Шевалье не выдержал и расхохотался. Месье смотрел на него в недоумении. - Милый… вы плачете? - Что? – быстро смахнул слёзы шевалье. – Разумеется, нет! Вам привиделось. - Пожалуй, - легко согласился Месье и закрыл глаза. Всё-таки он был ещё очень слаб. Шевалье замолчал и весёлое выражение его лица сменилось серьёзным, задумчивым. Ему хотелось сжать Месье в объятиях, искусать его, стать с ним одним целым. Чтобы болеть вместе, умереть вместе. Потому что слишком невыносимо быть отделённым от него. Да-да, нельзя, чтобы один человек заменил всё сущее, но вышло именно так и уже ничего не изменить. Из-за случившегося о шевалье наверняка будут говорить, как о бездушном корыстолюбце – пусть говорят. Главное, чтобы никто не узнал правду, которая заключалась в том, что шевалье раним и слаб. Пока его любит Месье, он силён. Пока Месье жив, он силён. Но когда любви придёт конец, когда Месье придёт конец, что будет с шевалье, если он не умрёт раньше? - Филипп, - позвал он, погладив Месье по щеке. - Ммм, - отозвался Месье, не разжимая век. - Обещайте, что доживёте до ста лет, - потребовал шевалье. Но Месье не ответил, задремав. Шевалье хотел потрясти его за плечо, но вовремя осознал, что ведёт себя донельзя глупо. - Ладно, спите, - сказал он недовольно, словно Месье нуждался в его разрешении. На языке крутилось ещё одно слово, рвавшееся наружу. Шевалье сжал зубы, удерживая его, а потом всё-таки сдался. - Любимый, - прошептал он, чувствуя себя слюнтяем, но, как ни странно, это было приятно.