Я слышу твои крылья

***

Сонхва всегда называли существом из преисподней, существом, недостойным дыхания. Толком не рассмотрев его внутренний цветущий мир, недалекие люди загнали его в густые объятия леса. А парень был слеп, но не настолько слеп, насколько все вокруг. Просто мир думал, что он слеп, но он видел в тысячу раз лучше других. Всего лишь глаза его были словно горный хрусталь, в них можно было увидеть все: как восходит теплое солнце, как оно обнимает зеленеющие горы, как волны переливаются в его лучах, как плещется рыба, танцуя меж округлых камней, как падают величественные звезды с необъятного неба. Наблюдать за тем, как пушистые птицы купаются в росе, как рыжая лисица ведет белым кончиком хвоста, исчезая в высокой тонкой траве, как аккуратная голубая бабочка наслаждается своей короткой жизнью, — беззаботно. Сонхва же мог только слышать: мокрый шелест листвы, тихое перешептывание деревьев, резкие всплески воды, убаюкивающее журчание ручья и шуршание маленьких лап, остерегающихся его. Он мог и чувствовать: как солнце норовит забраться своими горячими лучами под одежду, как холодит ручей, как чужой мокрый носик случайно касается ладони. Было и то, что Сонхва не желал ощущать. За ним следом брел длинный хвост, с заостренным концом, а головой он иногда застревал в ветках, безусловно портя день всем вокруг. Сначала парень не понимал, чем же провинился перед миром, чем заслужил скитания? Скитания, которые длились вот уже много лет, — бесцельно. Отчего так обидно на душе, отчего сердце колит, пытаясь наружу вырваться, словно пташка в клетке бьется? Когда ладонью своей зарылся в волосы, с ужасом ринулся вперед, подальше от этого самого мира. Он был не такой как все — не вписывался в «красивую» картину. Вот он — ответ. В один из самых красочных рассветов, Пак уверен был, небо играло всеми цветами, которые только существуют во вселенной; в зрачках отражалась правда — всего лишь оранжевый с красным разлились на небе; что-то огромное присело на ветку дерева, под которым Сонхва наслаждался видом. Он сразу уши заостренные насторожил. Эта птица, должно быть, больше всех, что он слышал, она как будто вздыхала тяжко. На голову приземлилось что-то легкое. Пак ладонью ухватился за тонкий стебелек, сразу же поднося к лицу и вдыхая полной грудью. Цветок слышался сладко, обволакивающе приятно и расслабляюще. Пак такие цветы именовал «конфетами». В деревне он слышал много разных выражений, не понимая, что они могут обозначать, а этим растением, казалось, подходило. Еще одна " конфета " спустилась снизу, затем еще одна и еще одна. Пак старался ловить каждую, купаясь в их запахе, поистине наслаждаясь. Он смотрел в ветки, но не мог понять — что же там балует его подарками. Лесные звери никогда не трогали маленького дьяволенка, он много раз слышал, как скулят, будто собака, как рычит грозно кто-то огромный, слышал как ветки ломаются под чужим весом, совсем близко. Но даже животные избегали его. Кто же мог отважиться подойти сейчас? Что за зверь такой чудной, который будто мама-птица птенцов кормит, но только благовонием цветов одаривает, нежели чем-то съедобным. Пак сидел, крутя хвостом в воздухе, вслушиваясь в каждый шорох и каждый запах дремучего леса. Вдруг ветка с треском упала справа, на шагов двадцать. Парень поднялся на ноги, пальцами зарываясь в траву и снова вдохнул полной грудью. Вот оно — перед ним. Душа видит это, а Пак не может. Трава всегда передавала и тепло, и холод, движения и тишину. Сейчас парень чувствует, как прямо к нему медленно крадутся. Мурашки забегали по телу то и дело подпрыгивая, причиняя ужасный дискомфорт. Пак розоватые губы разомкнул, выдыхая тихо, словно последний раз. А может и так: может пора прекратить душевные муки и смириться. Парень голыми коленями падает на мокрую от росы зелень, голову опускает, а хвост выдает его, из стороны в сторону мечется, бедный, бьется концом о землю, распугивая всех ее обитателей. На глаза тень падает, солнечные лучи загораживая, только тогда хвост замирает. В седые волосы зарывается чужая ладонь, теплая, большая и ужасно мягкая — добрая. Она основания рогов обводит так, будто это вовсе не странно и обыкновенно. Тепло исчезает. Сонхва вздохнуть боится, неужели ему не кажется такое волшебство, не могло ли причудится все это? Нет, не могло. Новый знакомый, что так нагло нарушил личное пространство, срывается на быстрый шаг, прочь от растерянного Пака. Сонхва срывается за ним. Нельзя, просто невозможно упустить это, нельзя, чтобы это все обратилось в прах, скользящий сквозь ладони и утопающий в забытье. Создание все глубже и дальше от исследованных Паком мест заводит — это кажется хитрой ловушкой, но есть ли смысл и дальше блуждать среди величественных гигантов — одному? Стопы болят, ноги будут покрыты синеющими пятнами от количества собранных Сонхва корней, серых камней, да песка, въедающегося в нежную плоть. Когда он падает, его ждут, когда теряется, создают лишние звуки — помогают.

***

Пак ступает на что-то твердое. Из-за чего камни такими гладкими могут быть? Ориентироваться здесь сложнее намного, он будто только появившийся на свет котенок, тычется во что-то, ступает дальше, снова упирается, снова дальше. А мяукать бесполезно — такие заботливые до этого шаги растворились в тишине. — Кто-нибудь…— Пак не много слов знает, но старается из последних сил. Ничего в ответ. Лишь бабочка какая-то заблудившаяся порхает вблизи, отыскивая место для остановки. Хвост снова закружил в воздухе, Сонхва злится, внутри все закипает, только он не видит, как его хрустальные глаза с белоснежными ресницами приобретают багровый оттенок, медленно выходящий за границы зрачка. Ну и пускай, назад дороги все равно нет. Он проходит вперед — в мрак. За запястье хватают и ведут быстро, быстро, чуть ли не бегом. Сонхва спотыкается несколько раз, шипит болезненно, но сам хватается за чужую ладонь. И правда огромная, правда теплая — добрая. Сжимает крепче и ведет все глубже.

***

Еще один месяц скитаний в одиночестве: только лишь сменилось окружение. Существо пропало в тот же день, испарилось, оставив Сонхва наедине со своими потрясениями. Здесь повсюду были «конфеты», ими пахло везде, благовоние пропитало гладкие камни, забралось под кожу, пропитало постель, на которой теперь спал Пак. Теперь у него была постель, его привели сюда словно куклу. Он больше не думал о еде, о том, как лучше подложить листья под голову, чем укрыться. Ему вручили новую одежду, о которой он и мечтать права не имел. Мягкий шелк небесного цвета, обнимающий тело. Прилежные брюки, огромный кардиган, такой тонкий будто сшитый из звезд на ночном небе, но тепло в нем было так, как никогда под солнечными лучами не было. Пак каждый день заходил все дальше, маршруты эти оказались коридорами и огромными садами. Каждый сад пах по своему: где-то слишком приторно, где-то слишком шумно из-за звонких неугомонных птиц, где-то слишком тихо и туманно. Иногда по лицу скатывались маленькие камешки, Пак слышал, как они разбивались, оказываясь внизу. От этого их становилось еще больше, и каждый мучил своей болью, царапая нежную кожу, задевая припухшие губы. Сонхва ладони подносил к лицу не в силах помочь себе. На второй месяц пребывания в одинокой обители, Пак привык к болезненным ощущениям, привык к сладкому запаху. Казалось, что в собственных легких расцвели сахарные бутоны. Он бродил по замку, ничего не опасаясь, никуда не торопясь. Теперь Сонхва знал каждое окно, каждый выступ, каждый сад и поворот, а глаза все чернели, хрусталики тоже становились тёмными, но юноша не видел этого, не чувствовал больше. Ночь была холодной. Забравшись под пушистое одеяло, Пак услышал такие долгожданные шаги. Камни ужасно холодили ступни, но парень уперто бежал на встречу. На встречу к кому-то — спасителю же или мучителю своему. Сонхва не заметил, как стук каблуков прекратился и он врезался во что-то пушистое. Ладони зарылись в перьях, в огромных перьях, они были повсюду и были теплыми — добрыми. Пахли словно морской бриз, словно первый луч солнца, словно первая роса, первый подснежник, словно парное молоко или же душистое мыло. Сонхва все не мог остановиться, оглаживая их, пытаясь понять насколько они большие, какого они цвета, когда на выдохе вылетело: — Я слышу твои крылья. Пак оказался в чужих объятиях, он больше не дышал и не чувствовал под ногами холода. Это был кто-то похожий на него, такой же одинокий, но теплый — добрый. Сонхва судорожно ладонями водил везде, до куда мог достать. Он желал создать образ в сознании, желал сделать это как можно быстрее. Щеки начали гореть, как огнем, вновь раздираемые маленькими минералами. Пак забился в чужих руках, всхлипывая шумно, как за тонкие плечи схватили его крепко и на языке, нечеловеческом произнесли: — Солнце мое, отчего ты плачешь? Пак опешил, замерев. По разодранным щекам прошлись длинные пальцы, превращая камни в жидкость, а затем глаза накрывая полностью. Сонхва пуще прежнего пустился в плач, было так больно, словно глазные яблоки вырывают с корнем, не оставляя и шанса на свет в дальнейшем, а слезы все текли градом, не прекращаясь. Но стоило только распахнуть глаза, как Пак дар речи потерял. Он увидел. Увидел пред собой высокого юношу с огромными крыльями за спиной. Перья переливались в лучах восходящего солнца с бежевого до темно бордового. Его волосы, пушистые словно облако, кудрявые, отдавали морской волной. Пак не мог налюбоваться этим Божьим созданием. Он вдруг вспомнил свой родной язык, свой родной замок, вспомнил, что ему несколько сотен лун и вспомнил, как в этом замке нежился в цветах и ловил мягкие поцелуи на своих губах. Он вспомнил, как несколько десятилетий назад, по глупости своей забрел в человеческое поселение. Это страсть в помощи низшим братьям погубила его. Он желал всей душой спасти род человеческий и чем ему отплатили? Страшным проклятием — забвением. Неважно, сейчас Сонхва снова — дома. Здесь слышно цветущие растения, слышно чужое — родное — дыхание рядом и такие желанные сладкие губы на своих. Пак целует нежно и со всем трепетом, будто его крылатая половинка — цветок. Только сделай неверное, лишнее движение, как лепестки осыплются, только надави сильнее, напористей, как стебелек сломается — безвозвратно. Сонхва отстраняется, чтобы еще раз увидеть его и произнести наконец то, что мучает теперь больше всего на свете: — Прости, Юнхо-я.

Прости, Мой Ангел

***