Близ реки

Маяковский тащит Есенина за ноги по влажной траве, что так приятно щекочет бока. Пьяный поэт чувствует, как его отпускают, — наконец таки, — сильные руки и продолжает валяться на земле, смотря в бесконечно чёрное полотно неба, рассеянное миллиардами звёзд, что так эстетично смотрится в блеклых красках потухшего Петрограда. Владимир садится на берегу реки, доставая из кармана пальто, уже успевшие слегка отсыреть, пачку сигарет и спички. Курит. Сергей ощущает запах табака, что будто бы барабаном отдаёт в голову, приподнимается на локтях и всматривается в силуэт широкой спины перед собой. Маяковский всё так же неподвижно сидит на прохладной земле, устеленой зелёной травой и курит, бездумным взглядом прожигая водную гладь. Есенину холодно. Он встаёт на колени и подползает к Владимиру, садится рядом и прижимается к тёплому телу всей своей тушей. Греется. Маяковский сразу понимает в чём дело и скидывает с себя ветровку, отдаёт поэту. Тот, не думая, соглашается с ним и надевает, продолжая дрожать. Володя всё так же сидит, только уже без сигары, которую он только что потушил о землю, и взгляда "тёмной глыбы". Он смотрит на Серёжу, ожидая пока тот скажет хоть слово. — Лучше бы ты, Володя, вообще не ходил за мной в кабак. Плохое это место. — хрипит Есенин, тут же прокашливаясь, и смотрит на поэта, что поджал губы в тонкую полоску. — Я думаю, не многие обрадуются смерти "великого" русского поэта от какого нибудь дешёвого вина или виски. — Маяковский выделяет слово "великого", чем раздражает пьяного Есенина до ручки. — и я не о тебе так пекусь, а об обществе, что так скандально любит твоё творчество. — Серёжа пытается встать, но ему мешает сила притяжения, которую он мысленно проклинает, в который раз валясь с ног. Маяковский усмехается, из за чего получает смачный подзатыльник. — Заткнись! — рявкает Есенин, всё же вставая на ноги, опираясь о плечо коллеги. — я ещё не на столько пьян, что бы быть не в состоянии набить тебе лицо. — Владимир смеётся ещё хлеще, падает спиной на землю и смотрит на низенькую фигуру, что нависла над ним. Сергей ложится рядом с футуристом и жмурится от хлёсткой боли в голове. Вокруг так тихо. Даже кроны деревьев умолкли, кажись, прислушиваясь к чужому разговору. — Говорят, если долго смотреть на одну звезду, в небе появится ещё одна. — тихо говорит Маяковский и слышит сиплый голос со стороны. — Дурак ты, Володя. — Есенин устраивается поудобнее, кладя руки себе за голову, и смотрит в небо с красиво расположенным полумесяцем. — Если я дурак, так чего ж ты тогда всматриваешься в одну из них? — Серёжа поворачивает голову в сторону поэта и смотрит своими васильковыми глазами, что, казалось, так ярко светятся в темноте. Красивый. Они лежат совершенно рядом, такие беззаботные и обычные, словно маревом укутаны в этом покрове ночи, смотрят друг на друга так пристально и тепло, что мир вокруг совсем остановился и стих. Владимир двигается ближе. — Я бы такого, там, в самом сердце города, никогда б не сказал. — выдыхает так аккуратно, словно боясь спугнуть. — я бы подбирал ещё тысячи и тысячи фраз, но эта самая лучшая из всех, что я знаю. — его руки совершенно холодные, но он касается запястья Есенина, от чего поэт опустил взгляд вниз, уже разглядывая силуэты рук. — ты мне нравишься... Нет... Чёрт! Я вечно всё порчу. — Володя отводит взгляд в сторону, плотно зажмуривая глаза. Сергей усмехается, но сам хватает его за ладонь и тянет ближе. — Всё хорошо, продолжай. — шепчет так трепетно и возбуждённо. Маяковский продолжает. — Я люблю тебя. — Есенин видит, как та бесконечная глыба рушится, оставляя осадок пыли на бледной коже поэта, и перед ним лежит уже не Владимир Владимирович Маяковский, а Володя, что так живописно краснеет перед ним, сжимая край синей рубашки. — Я тебя тоже. — всё так же сипло говорит имажинист, мягко улыбаясь Владимиру, что сжимает чужую ладонь. Всё вокруг мёртво разглядывало две фигуры, что молча влюбляются друг в друга, устало переплетая пальцы рук. Сергей целует первым, обнимая свободной рукой за шею, целует жадно, до звёздочек в глазах, Маяковский отвечает тем же, прижимая ближе за талию, перестаёт ощущать холод земли, что так раздражающе покрывал кожу сквозь тонкую рубаху и целует так же пылко, от чего становится лишь теплее, сводит живот и пылают губы. Светает. Темные деревья и дома́ начали обретать свои цвета. Река стала ярко-ярко синей и слышалось бульканье воды, что издавало множество, только что проснувшихся рыб. Поэты всё так же лежали на траве, разглядывая последние звёзды, что угасали в свете зари. Сергей пьяно шепчет строки стихов, выдуманных пару мгновений назад про нрав или трепет, вызванные длительным молчанием, в которые Маяковский сотый раз прислушивается, между строк целуя его яркие веснушки. Город проснулся. В ночь, с десятого по одиннадцатое июля под ивой, на берегу реки зародилась любовь, что будет витать в бесконечности, до самого бессмертия, до самого конца.