Ты спишь?

Утро было серым, как кот, который вспрыгнул на кровать, ломая сон. Теперь этот меховой террорист старательно тарахтел и терся башкой о выставленную из-под одеяла руку, всячески намекая, что пора бы и честь знать — разленился, понимаешь! Разбуженный сонным тыком телефон показал, что уже десять часов, почти одиннадцать! Скрутило паникой: все, сука, проспал! Сейчас начнется — судорожные сборы, спринтерский забег до парковки, серая, как утро и вообще все вокруг, офисная дверь, потная от ора лысина шефа, возмущенный клиент в коридоре под запертой дверью кабинета… Стоп! Клиент был вчера. А еще вчера была пятница, так что сегодня… Блин, суббота ведь! Фух… Как же задолбала эта бесконечная серая круговерть, сжирающая жизнь день за днем, неделю за неделей, год за годом! И чего было не родиться ну вот хотя бы котом? Чтобы спать, жрать, срать и горя не знать. Особенно с учетом того, что бубенчики отстригли уже так давно, что и не вспомнить, каково было с ними. Может, тоже отстричь? За ненадобностью. Говорят, жизнь обретает совсем иной смысл, когда на мозг перестает давить застарелый недотрах. Утверждал это, правда, парень, который на днях женился и теперь имел регулярный и обильный секс с доставкой не то что на дом, а прямо под одеяло. Но ведь оно и наоборот должно как-то работать? Так ведь? Окончательно обнаглевший кот укусил за палец. Пришлось отвесить ему щелбан и выпнуть на пол. Вставать не хотелось совершенно. И потому, что, как выяснилось, суббота. И потому, что за окном что-то серо-мутное, хоть уже и десять часов (почти одиннадцать!). И потому, что ну так хорошо лежалось, так правильно, тепло и ладно, что просто счастье какое-то! И подушка была не скомканной, а мягкой, и одеялко — большое, двуспальное, чтобы иметь возможность закутаться в него, как в большой уютный кокон, — никуда не сбилось, не задралось и не напустило к телу молодецкому леденящего холода жестокого мира вокруг… Гм… Он тихонько хмыкнул, потешаясь над собственными мыслями, а потом потянулся сладко и неторопливо. Нигде ничего не болело и даже ногу судорогой, как иногда бывало, не свело. Мама шутила: если ты проснулся и нигде ничего не болит, значит, ты умер. Но он, напротив, чувствовал себя исключительно живым: разнеженно-бодрым, удовлетворенно-голодным. Выспался наконец-то, что ли?.. Кот — себе бы его упорство в достижении целей! — снова вспрыгнул на кровать и теперь крался, подбираясь к давеча обмурчанной, а после укушенной руке. Пришлось спрятать ее под одеяло. Кот обиделся, ушел в ноги и там свернулся возмущенным клубком — мордой «к лесу», а жопой понятно к кому. Звали его изначально Дуней, потому что взят в дом он был в нежном пуховом возрасте и под видом милой тихой самочки. Но после некоторых событий, в череде которых было взросление, повлекшее за собой отрастание совсем не девичьих «причиндалов»; прыжок за птичкой с седьмого этажа (не пострадала ни одна птичка и, что самое поразительное, ни один кот); драка с соседским бультерьером, затеянная Дуней самолично; а из последнего — поваленная елка с зажженной гирляндой, которая предсказуемо коротнула, чудом не наделав пожара… Короче, после всей этой череды подвигов, которые можно было бы перечислять еще долго, к имени Дуня в паспорте кота добавилась еще и фамилия. Сосед — владелец того самого бультерьера — сказал, что Дуня (и его хозяин-гад!) совсем рамсы попутал, страх потерял и вообще, похоже, считает себя бессмертным, раз такое выделывает. Вот после и захотелось найти кошачий паспорт и приписать в графе «кличка животного» к имени «Дуня» теперь вполне естественное «Маклауд». Звучало-то неплохо! Дуня Маклауд — герой нашего времени: кастрированный, но непобежденный. Может, и правда отрезать все к чертям, чтобы жилось спокойнее? Он пробрался рукой вниз и пощупал. Привычного утреннего стояка не наблюдалось, но при этом член показался каким-то особенно чувствительным. Будто после долгого и качественного секса… И снова стоп! Сто-оп! Вчера же… Похоже, только теперь окончательно проснувшись, он широко раскрыл оба глаза и уставился перед собой. Вчера же он в пабе, в который иногда забредал, чтобы выпить кружку-другую пива и посмотреть регби, вечерами крутившееся там на постоянке, познакомился с отличным парнем! Было много болтовни (он зачем-то принялся рассказывать про свое регбийное прошлое и глупо хлопал себя по животу, сожалея о ранее присутствовавших на нем кубиках, теперь сгладившихся «от офисного образа жизни») и достаточно выпивки (новый знакомец предпочитал нефильтрованное и считал, что IPA — горькое, как стрихнин). А потом они, как-то неожиданно и поразительно быстро все друг про друга поняв, без долгих реверансов, ужимок и прыжков решили перевести дальнейшее общение в горизонталь… Вломились в квартиру так, что Дуня (хоть и Маклауд!) унесся, пуча глаза и буксуя на гладкости паркета, куда-то в безопасное кошачье место и там затаился. Сначала целовались с яростным сопением и вообще вели себя как регбисты в схватке (и не понять, чем заняты — то ли обнимаются, то ли борются). Не терпелось обоим, но новый знакомый первым и совершенно осознанно «уронил в душе мыло». И как же сладко оказалось его «подбирать»! Так, что после первого, самого яркого оргазма перед глазами даже звездочки заскакали — будто давешняя новогодняя гирлянда, павшая смертью храбрых в результате атаки Дуни Маклауда, снова заискрила, угрожая полным и окончательным выгоранием всего. Опять захотелось потянуться. На этот раз изо всех сил: зажмуривая глаза, стискивая зубы, вытягивая руки и напрягая мышцы ног. Усилия эти тут же отозвались в заднице. А все потому, что после первой «регбийной схватки» следующую «попытку» занесли уже ему самому. И это тоже было хорошо. И даже чужой член в отвыкшей от такого заднице казался своим. Не в том смысле, что… ну… альтернативная анатомия какая-то, а в том, что действовал новый знакомец, словно был не новым, а давним и очень хорошим, словно точно знал, как нравится, как лучше, как правильно. Да и последовавший за этим всем минет в его исполнении оказался прекрасен: так бы и смотрел, как движутся по стволу яркие, блестящие от слюны губы, как страстно смотрят исподлобья темные глаза… На память даже пришло выражение, вычитанное где-то и понравившееся так, что запомнилось: «с корридой во взгляде». Новый знакомый совершенно точно был таким — зажигалочкой, яркости нрава которой так не хватало, чтобы расцветить серость жизни… Вновь разбуженный телефон показал: половина двенадцатого. Что значит здоровый секс! После которого оба практически одновременно провалились в сон… Захотелось обернуться и посмотреть. Проверить. Но вместо этого он замер, скованный внезапным страхом. Страхом перед пустой комнатой за спиной, пустой подушкой, на которой нет даже следа от коротко стриженной темноволосой головы вчерашнего внезапного любовника… Наверняка ведь ушел. Потому что до него уходили все. Потому что и сам он очень часто предпочитал быть именно таким — одноразовым. По простой причине: не то, не так, не с тем. Но, сука, как же иногда хотелось другого! А вчера вдруг показалось, что да: может быть иначе. Чудеса ведь случаются. Особенно под Новый год. В детстве он в это так искренне и смело верил. А потом началась взрослая жизнь… Спина, по-прежнему уютно укрытая одеялом, будто бы заледенела, потому что позади стояла тишина. Такая, что было слышно, как сопит во сне Дуня, а за окном падает серый снег. А значит, никого там совершенно точно нет, значит, вчерашний любовник действительно проснулся среди ночи, собрался и тихо свалил. Так, будто знал: утром то, что произошло, вдруг, словно по воле какой-то злой магии, из прекрасной кареты превратится в гнилую тыкву, пожелание доброго утра прозвучит откровенной ложью, в глаза станет стыдно смотреть, а главное, окажется, что говорить отвратительно не о чем. И придется сидеть на серой утренней кухне, пить горький, несмотря на две ложки сахара, кофе и мучительно ждать момента, когда можно будет закрыть за гостем дверь… Или свалить самому, если все случилось на чужой территории. От перемены мест результат-то никогда не менялся. От этих мыслей серое утро стало еще более серым — куда там Дунькиной пуховой тушке! Но тут клятый телефон на тумбочке, вновь заснувший спокойным сном кастрированного праведника, вдруг вспыхнул сообщением на экране. «Ты спишь?» — спрашивал кто-то. Номер был незнакомым. Ошиблись?.. Или?.. «А то мне после хорошего секса всегда так жрать охота, что жуть просто!» Секса?.. Жрать?.. Но… «Я уже все баранки из пакетика на столе съел, кота подпустил, чтобы тебя разбудить, а ты все дрыхнешь…» Он сел в кровати так стремительно, что бедный Дуня подорвался ошалело и заозирался по сторонам, принюхиваясь: что?! Куда бежать?! Где жрать дают?! «Короче, я начинаю жарить себе яичницу. С колбасой!» Поняв магически точно (не обошлось все-таки без колдовства-то!), где могут накормить, Дуня потянулся, подняв хвост и нагло показав жопу, а после с тяжелым топотом спрыгнул с кровати и удалился в сторону приоткрытой двери из комнаты. «О, котик! Вернулся. Тоже жратки хочет. А ты все спишь. Ну ё-моё!» Улыбка сама собой вползла на губы, и он даже потрогал ее недоверчиво. Елка — кривая, немного облезлая, приваленная в угол и для надежности еще и привязанная веревкой к трубе отопления, — подмигнула серебром чудом не сгоревшего дождика. Маленького плюшевого Деда Мороза под ней опять не было — наверно, Дуня в очередной раз в свое тайное кошачье место утащил. Зато валялся носок. Обычный, вчерашний — скомканный и в пылу все же не регбийной, а любовной «схватки» закинутый куда пришлось. Он точно не был красным новогодне-подарочным, и все равно настроение при виде его сделалось таким, что даже серость за окном из унылой и холодной превратилась в уютную, пышную и теплую, будто нагретое за ночь одеяло. Двуспальное. Телефон в руке снова приладился засыпать, но кто б ему позволил? «Жарь на двоих!» — набрал он. Набрал, отправил… и засмеялся, услышав со стороны кухни громогласное, веселое и, главное, искреннее: — Доброе утро, соня!