с той стороны

Сначала Ибо улыбается – застенчиво, мягко, уголки его пухлых розовых губ едва растягиваются в стороны – а потом. Потом улыбка превращается в ухмылку, солнечные лучи преломляются о влажные губы, которые тот слишком часто неконтролируемо облизывает, и Сяо Чжань понимает, что попался в ебаную ловушку. Пиздец, думает он, полный. Смотрит на Ибо и не понимает, когда все успело обернуться этим. А потом думает: ну и хуй с ним. И если бы у мыслей были интонации, эмоциональным окрасом этой было бы смирение через честно вымученные стадии принятия. Сяо Чжань стягивает с переносицы очки в тонкой серебристой оправе, откладывает их на край стола, аккуратно и как можно дальше, и трет уставшие за целый день глаза. Когда он прекращает, Ибо, откинувшийся на первую парту, с широко расставленными ногами, на крепких бедрах которых натянута ткань слишком коротких (какого черта?) форменных шорт, никуда не исчезает. Не галлюцинация. Но не то чтоб Сяо Чжань всерьез на это надеялся. – Сяо-лаоши, – размыкается этот бесстыжий рот, все еще освещенный под этим углом полоской солнечного луча, падающего сквозь прорехи на жалюзи (на самом деле, все его лицо расчерчено ровными линиями тени и света, и это так красиво, что Сяо Чжань практически тянется за телефоном, чтобы сделать снимок – он любит фотографировать все, что кажется ему красивым, а Ибо красивый очень). – Сяо-лаоши, – голос Ибо звучит хрипло, с придыханием, словно он весь урок сдавал кросс на физре, а не спокойно сидел на стуле во время английского (хотя и спокойно он не сидел, все время ерзал, вздрагивал, был таким дерганым, словно что-то ему мешало). – Внутри меня пробка. Небольшая, силиконовая, и, как бы я ни двинул бедрами, она только дразнится, но удовольствия не приносит. В подтверждение он делает это: проезжается задницей по поверхности стола, намертво до побелевших костяшек вцепившись в его края, закусив губу и откинув назад голову. И вымученный, полный разочарования, вздох вырывается наружу. Его отросшие волосы цепляются за ворот форменной рубашки, бесчисленное железо пирсинга в его ушах позвякивает, когда он словно кот трется о собственное плечо в каком-то смутном желании получить ласку в конкретном месте. Под хлопковой выбеленной и накрахмаленной тканью его кожа, наверняка, покрывается россыпью мурашек. – О, – только и роняет многозначительно Сяо Чжань, на периферии отмечая, что шея у Ибо – чувствительное место. – О, – повторяется он, – ох, так вот почему ты в течении всего урока был таким. Да и хуй с ним, снова думает Сяо Чжань, когда рывком подтягивает свое тело из мягкого стула в сторону Ибо – тот весь аж подбирается на месте – но огибает его, прежде вынимая ключи от класса из кармана брюк, чтоб запереть дверь, оставляя ключ безвольно брелоком болтаться в замочной скважине. Он возвращается к своему столу, чтоб сбрызнуть руки антисептиком и тщательно протереть ладони влажными салфетками – все это под жадным и пристальным вниманием Ибо. А потом Сяо Чжань в один стремительный шаг оказывается прямо перед ним, между его разведенных коленей, перегоняя здравый смысл, голос разума, совесть и что там еще. Пока Ибо, это маленькое исчадие ада, порождение самой тьмы с обманчиво ангельским ликом, подает себя к столу Сяо Чжаня, словно он самое изысканное и главное блюдо на этом празднике жизни. Праздник жизни? Нет, это ебаный пир во время чумы. Сяо Чжань закрывает глаза. Выдыхает. Снова смотрит на Ибо и медленно присаживается перед ним на колени. О, он делал бы это постоянно, каждый день, раскладывая себя у его ног, как подношение божеству, жертву за и во имя – маленькому божку порочности с невинным лицом и бесятами во взгляде по имени Ван Ибо. – Ибо, – зовет его Сяо Чжань, колеблясь ровно секунду, но затем мягко накрывая ладонями теплую нежную кожу бедер; его лицо находится аккурат напротив промежности Ибо, и с этого ракурса отлично видно, как мягкая форменная ткань натянута на ширинке его вставшим членом. И в самом центре, как венец этого порока, – маленькое влажное пятно от выступившей смазки. Боже, блядь. – Покажи мне, Ибо. Дай на тебя посмотреть, – его аккуратные пальцы впиваются в кожу, чувствительно, но не больно, чтоб не оставались синяки. Ибо всхлипывает, елозит по столешнице задом, съезжая на самый край, разводит ноги еще шире, он почти укладывается на парту, хороший мальчик. И даже на секунду не заминается, прежде чем потянуться к поясу шорт, расстегнуть ремень и стащить их с себя вместе с бельем, оставляя болтаться на щиколотках. Всего момент – и он уже обнажен перед Сяо Чжанем, только рубашка, сбитая и замявшаяся, все еще остается на нем, ничего при этом не скрывая. «Я буду жариться в аду на раскаленной сковороде, долго и со вкусом», – думает про себя Сяо Чжань, пока сжимает мягкую кожу, пока подтягивает Ибо на себя за бедра (заставляя того проехаться спиной по столешнице), пока рассматривает наконечник фиолетовой силиконовой пробки. Да похуй, думает Сяо Чжань, когда тянется к ней рукой, чтоб вытащить из Ибо – та поддается неохотно, колечко мышц вокруг нее сокращается, только еще плотнее обхватывая. Ох. Был ли в его жизни вид более соблазнительный? Это начинается с новым учебным годом. После окончания университета его по контракту отправляют преподавать в старшую школу, и первые два года все идет замечательно – дети слушают с интересом, не перечат, исправно появляются на занятиях. Зыбкое поначалу перемирие только укрепляется – Сяо Чжань не ругает и не занудствует, взаимное уважение, он считает, – главное в преподавательском ремесле, база, без которой ни о каком спокойном обучении не может идти речи. А потом переводом из Кореи в их школе появляется Ван Ибо, и все идет по какой-то пизде. Нет, в целом ничего не меняется, ученики ведут себя по-прежнему отстраненно вежливо, но вот Ибо. Стоило взглянуть на его лицо, посмотреть в глаза, в которых разве что бесята румбу не плясали, как сразу становилось ясно, что с размеренной и спокойной жизнью можно попрощаться. Ибо вертелся вокруг Сяо Чжаня ужом, искал дополнительных занятий и заискивающе заглядывал ему буквально в рот. Таскал Сяо Чжаню приторные сладости и рисовал на полях своей тетради с конспектом нелепых человечков, держащихся за руки. Иногда Сяо Чжань видел его с другими ребятами, катающимся на скейте во дворе его дома – на весь ближайший район там была единственная рампа. А однажды Ибо явился к нему на дополнительные занятия с разбитыми коленками, остро торчащими из-под форменных шорт. Кровь уже начала сворачиваться и взялась корочкой, а взгляды исподлобья, из-под падающей на глаза челки, были колкими, но с едва заметным оттенком вины. Скейт Ибо бросил у порога кабинета. Сяо Чжань обрабатывал его колени торопливо, почти не касаясь голой кожи, не продлевая прикосновения дольше положенного, – и все равно не смог удержаться, на финише провел по расцарапанной коже, наблюдая за реакцией Ибо, за тем, как он вздрогнул и закрыл глаза. А потом совершенно бесцеремонно развел колени, склонив к плечу голову, и с бесстыжих губ слетело «а поцеловать, чтоб не болело?», и совсем не ясно было, о чем именно он говорил. Сяо Чжань, конечно, проигнорировал, и остаток занятия прошел в напряженном молчании, но с совершенно точным осознанием, что проблемы с этим пацаном только начинались. Кто ж знал, что степень проблемности станет настолько масштабной, что будет упираться возбуждением в ширинку собственных брюк и давить так сильно, вытесняя выдержку, адекватность и даже здравый смысл. Сяо Чжань недолго дразнит распластанного по парте Ибо пробкой, то надавливая вокруг покрасневшего отверстия, то оттягивая кожу – кончики пальцев становятся влажными от обильно использованного лубриканта – то хватаясь за силиконовый кончик, проталкивая пробку дальше и глубже или почти вынимая ее. Ибо издает совершенно блядский, но милый мяукающий стон, и вот бы заткнуть ему рот – примерные ученики должны вести себя тихо. Сяо Чжань приподнимается, нависает над ним, опираясь на одну руку, а другой оглаживает его лицо: проходится по лбу, смахивая лезущую в глаза челку, касается мягких щек и замирает на губах. – Оближи, – командует он, настойчивей упираясь в его пухлые мягкие губы, и Ибо послушно раскрывает рот. Сяо Чжань наблюдает, как его пальцы погружаются в горячую влажность, и сразу же ощущает юркий язык. Ибо принимается обсасывать его старательно, словно леденец какой или подтаявшее мороженое, не упускает ни миллиметра кожи. Его лицо, раскрасневшееся, с алеющими скулами, совершенно бесстыже купается в наслаждении, будто он рожден был с одной-единственной целью – принимать в себя Сяо Чжаня всеми возможными способами и не существует другого счастья, кроме этого. Разглядывая, как собственные пальцы погружаются в чужой рот, исчезая то по фалангу, то полностью, Сяо Чжань уже почти готов отдать Ибо все, что бы тот для себя ни потребовал. Вот бы эти губы так же натянулись вокруг его члена, по самое основание: Ибо скулил бы, лишенный возможности стонать, его горло вибрировало, пока Сяо Чжань ебал бы его в рот, цепляясь пальцами за пряди на затылке, и как было бы влажно от его слюны, какими заплаканными были бы его глаза, самые красивые и чистые глаза на свете, боже. Но вместо этого Сяо Чжань сам склоняется к члену Ибо. На вкус его кожа солоноватая, пряная, на ощупь бархатная, а первый стон вырывается задушенный, сквозь плотно сжатые губы, но совсем не сдержанный и очень честный. Сяо Чжань про себя усмехается. Пробку он, наконец, вынимает из Ибо, и за ненадобностью откладывает на край парты. Сяо Чжань заменяет ее на свои пальцы, измазанные в слюне Ибо. Дырка Ибо еще влажная от смазки, Сяо Чжань на пробу дразняще проводит по ней, наглаживая нежную кожу, нажимает на покрасневшее отверстие, толкается на фалангу внутрь, очерчивая бархатные ребристые стеночки внутри, и Ибо сильней вцепляется в края столешницы, нетерпеливо ерзает и снова делает это – стонет: жалобно, просяще, на выдохе зовя «Сяо-лаоши-и». Сяо Чжань дуреет, дурнеет и резким движением проталкивает палец внутрь до конца, без промедления добавляя к нему второй, полностью насаживая на них Ибо. Ибо гладкий, гладкий везде, выбритый, чистенький, достаточно растянутый, чтоб вошло и три, и четыре пальца сразу, и краем сознания Сяо Чжань с восхищением подмечает: готовился, гаденыш. Но пока его рот занят, чтоб высказать все свои мысли на этот счет, рот Ибо свободен для комментариев – чем он и пользуется беззастенчиво, проговаривая самое грязное, что может подкинуть ему фантазия, воспаленная пубертатом: – Сяо-лаоши, трахни меня сильнее, мне мало твоих пальцев, больше, я хочу больше, я приму все – все, что ты сможешь мне дать. Он шепчет, скулит, стонет, гнет поясницу, почти отрываясь спиной от столешницы в попытках то ли толкнуться в чужой рот, то ли сильней насадиться на пальцы. – Пожалуйста, Чжань-гэ, – зовет его Ибо сверху, и от этого обращения у Сяо Чжаня волосы на затылке встают дыбом и еще больше тяжелеет член, грозясь порвать ширинку. Сяо Чжань легко нащупывает простату, давит на нее, дразняще гладит, снова давит, пока его расслабленное горло принимает в себя член Ибо по самое основание – он носом утыкается в гладкий лобок. Третий палец входит в растянутую дырку без особого сопротивления. И Сяо Чжань чувствует на себе чужие ладони: на плечах, в волосах, жестких от лака, ерошащие утреннюю укладку. Ибо прогибается снова, вовсе садясь на парту, нависая над Сяо Чжанем. Он сжимается на трех его пальцах – Сяо Чжань ощущает, как мягкие стенки обхватывают его плотнее, – а потом тянется к челке Сяо Чжаня, сгребая в кулак скрывающие обзор пряди, чтоб не мешала смотреть, как собственный член то исчезает в горячей влажности рта, то снова, мокрый от слюны, показывается наружу. Распухшие губы Сяо Чжаня блестят от слюны и выступившей с члена смазки, и наблюдать за ним так же невыносимо сладко, как чувствовать его. – Сяо-лаоши, – хрипло зовет его Ибо и, обессиленный от переполняющих ощущений и невозможности долго держаться прямо, снова откидывается на парту, – мне правда мало, я могу принять в себя больше. Пожа-алуйста. Последнее он скулит и делает невероятное: подныривает рукой под голову Сяо Чжаня, тянется ниже к мошонке, и их пальцы сталкиваются в его дырке, когда Ибо вставляет в себя сразу два, пока сяочжаневы еще внутри. Сяо Чжань резко вскидывает голову, выпустив изо рта член Ибо – ниточка слюны тянется от головки к уголку губы, пока не обрывается – и ошалело смотрит во все глаза. Картина и правда открывается что надо: нежное колечко мышц натягивается до предела вокруг них, дырка пульсирует, сокращаясь, пока Ибо проталкивает в себя пальцы глубже и глубже, то и дело проезжаясь по костяшкам Сяо Чжаня своими. Смотреть на это невыносимо, но не смотреть не получается. Немного отходя от шока и отмирая, Сяо Чжань сначала пробует подхватить темп Ибо, но быстро скатывается в более грубые движения, отрывистые, пока Ибо второй ладонью зажимает свой рот, чтоб не быть таким громким. И все равно не становится тише, хотя правда старается. Его член – ровный, с красиво вздувшимися венами – оставленный без внимания, дергается, сочась смазкой на оголенный задранной рубашкой живот. Сяо Чжань снова берет его в рот, трахая Ибо пальцами быстро и глубоко, практически не прекращая давить на простату. В таком темпе Ибо надолго не хватает, он кончает, выстанывая имя Сяо Чжаня, обильно изливаясь в его горло. Сяо Чжань даже не дергается, сглатывает все до капли, что спустил в него Ибо, и начисто вылизывая его член, вынимает пальцы – свои и его. Он чинно вытирает свои губы другой рукой. А потом без промедления принимается натягивать на разморенного оргазмом Ибо белье с форменными шортами, поднимаясь с колен. – Застегнись, Ибо, приведи себя в порядок и закрой за собой дверь с той стороны, – спокойно говорит Сяо Чжань, пока возвращается за свой стол. Ибо едва собирает себя с парты, делает как велено – на все уходит не больше двух минут, и вот он, собранный и почти такой же аккуратный, каким был в начале, мнется перед Сяо Чжанем. Ему определенно не хочется уходить просто так. Его шальные глаза блестят из-под челки как две ярких звезды, и в них так легко прочесть явное непонимание. – Но Сяо-лаоши еще не кончил, – Ибо хмурится и подходит ближе. Он почти опускается перед Сяо Чжанем на колени с явным намерением тоже отсосать ему, но его останавливает грубый и отрывистый тон голоса Сяо Чжаня: – Дверь, Ибо. Забери свои вещи и закрой ее за собой. Немедленно. Инстинкт самосохранения подталкивает Ибо делать так, как говорит учитель, хотя ему явно не хочется просто так сдаваться. Он собирает свои конспекты с парты, которые заметно помялись под его телом, и те, что упали на пол, подбирает разбросанную канцелярию, смахивает в рюкзак валяющийся дальше всего учебник, забирает абсолютно все, что принадлежит ему в этом кабинете (даже умудряется прихватить с собой сердце Сяо Чжаня, но об этом лучше не думать), но, когда он все же вылетает из кабинета, напоследок громко хлопнув дверью, одна его вещь продолжает лежать нетронутой. Сяо Чжань долго гипнотизирует силиконовую пробку Ибо, которая была внутри него еще пятнадцать минут назад, а потом забирает ее себе. Ну каков же пиздец этот Ван Ибо, невыносимо.