smoking.

Пустые улицы ледяного Сеула загадочны. Тая в себе желания воодушевленных предстоящим празднованием рождества горожан, он тихо, из самого своего сердца, излучает греющий рождественскую ночь свет. Этот волшебный момент смеют увидеть лишь мечтательные единицы, что бесцельно бродят по улицам в надежде наткнуться на то самое, чего им не хватало всю их жизнь. *** На улице в канун Рождества, конечно, мало кто ходит, а вот торговые центры, рестораны и кафе, сейчас заполнены до упора жизнерадостной молодежью и вечно недовольным офисным планктоном, которые даже за кружкой пива не забудут упомянуть про дедлайн на какой-то отчёт с праздничными продажами. По ресторану, будто по трассе формулы один, мечутся бедные официанты, кое-как успевая позаботиться обо всех и обо всём. Доёну, определенно, не повезло в том, что он такой добрый, но всё же такой жадный. Исходя из "исключительно благих" намерений Ким заверил коллег в том, что справится один, а боссу не тонко намекнул о премии. И вот теперь он, один-одинёшенек со своими надеждами на счастливое будущее здорового сна, обслуживает весь этот сброд и толстым слоем мата покрывает каждого из них, кто откроет свой ненасытный рот в уродливом крике: "Официант!" — Что официант? Я один на десять столов! Что они хотят этим доказать?! Я, блять, не резиновый чтобы с третьего на восьмой, и не на бензине работаю, чтобы на подносе по миллиону блюд таскать! *** Небрежно потирая глаза, параллельно прикрывая рот от продолжительного зевка, Чону тщетно пытался расфокусированным взглядом поймать пуговицу пиджака на противоположной стене и чувствовал неотвратимо, как глаза слипаются, а ведь время ещё раннее. Коллеги-нуны пожалели Кима и взяли на себя покупателей, строго наказав стоять на кассе с видом бдящего сторожевого пса. Возможно, с расстояния в километр он и выглядел так — чёрная точка, которую можно было вообразить, как громоздкого шкафа в чёрном костюме и красном, предупреждающим об опасности галстуке, что немигающе наблюдал за входом, ловя каждую муху залетевшую в бутик. Но нет, это был всего лишь Чону. Маленький и хрупкий Чону, у которого из мышц накачаны, разве что, лицевые, погримасничать и поесть Ким любил. Отогнать злоумышленников он мог, может быть, выдохнув им в лицо облаком табачного дыма, и то, чтобы пропитаться едким запахом, нужно курить как минимум раз десять в день. А Доён не позволит. Он и так не разрешает, но Чону не может. Не может не выходить через чёрный вход на железный, неказистый балкон торгового центра, открывающий вид на тёмный, заброшенный задний двор и дышать, дышать, полностью заполняя лёгкие ядовитым дымом. Обхватывать потрескавшимися губами изящную белую сигарету, наслаждаясь тем, как втянутый дым скребёт и без того страдающее горло, стало для него вторым дыханием, новой жизнью. То непередаваемое чувство, когда кровь будто бурлит, бежит по жилам и, собираясь, вскипает в голове, а после, не повинуясь никаким физическим законам, камнем падает вниз, оставляя череп пустым, лёгким Белоснежный фильтр, мягкий от ударов в чехле телефона (в упаковке носить нельзя, Доён сразу найдёт) напоминает губы старшего, немного суховатые, но мягкие и тёплые. Дым обжигает нежную щёку, как его дыхание, и десятки прыгающих искр поднимаются от горящего кропаля в тёмное небо, как звёздочки в глазах Кима. В горле начинает неприятно першить и где-то в районе груди жутко зудеть. Заходясь сильным кашлем, Чону с силой бросает сигарету и топчет. Заедает горечь шоколадом с карамелью, удачно найденным за пазухой, и быстрым шагом направляется к двери. Зайдя в небольшой коридор между выходом на улицу и подсобкой, он немного отдышался, прежде чем снова быть вытянутым на тот же балкон с уродливо тлеющим там бычком когда-то столь желанной сигареты. Грустно бросив взгляд через ограду, где на земле одиноко валялась жертва его прошлого срыва — почти полная, без одной штуки, белая, словно вырезанная из кости упаковка с "палочками здоровья", Чону наконец поднял взгляд на нарушителя границ. Он уже знал, что это Доён, но верить никак не хотелось в то, что его любимый хён вновь был предан им. Не хотел видеть боли в глазах старшего, не хотелось видеть в них себя, униженного и жалкого, будто ребенка пойманного за очередной шалостью. Пробуя вырваться, Чону бессильно потянул руку и стыдливо отвернул лицо. От одного только вида этих искрящихся глаз, но искрящиеся болью за него, за Чону, хотелось разреветься да и сигануть вслед за пачкой сигарет, такой же ненужной и вредной для него, как и он для Доёна. Но Доён не позволил. Снова. Он притянул младшего к себе и, захватив в импровизированный плен длинной черной курткой, разворошил носом его рыжую, и без того непослушную, торчащую на все триста шестьдесят градусов чёлку. Постояв так немного, Чону вдруг услышал, как бьётся сердце старшего. Сбивчиво и быстро, будто спешило куда-то, дыхание Доёна участилось. Грудная клетка поднималась в два раза быстрее обычного и положить голову на неё, по правде, не так уж и хотелось. Приложив руку к груди хёна, младший словно заворожённый наблюдал за движением своей руки, довольно греясь в объятиях похитителя. От чёрных, сливавшихся с темнотой ночи, волос Кима, веяло горьковатым кофейным гелем, а прильнув, в нос ударял въевшийся в воротник привычный запах кухни и совсем немного — мёда. Улыбка сама наползла на его лицо, и, радостно подняв глаза, Чону, в ожидании такой же улыбки на лице старшего, встретил лишь внимательный взгляд, и, боязливо сжавшись, совсем позабыв о руке на груди, сжал и черный свитер Доёна, что заметив - отпрянул и, крепко зажмурив глаза, вдруг обмяк. Слёзы, так долго копившиеся внутри, тотчас брызнули из глаз, неприятно сбегая по щекам. Осторожно притянув младшего обратно в своих объятья, Ким начал мягко сцеловывать слезы одну за другой, параллельно вытирая пальцем капли на второй щеке. А затем сильнее закутал себя и младшего в пуховик и вздохнул. ꒰⑅ᵕ༚ᵕ꒱˖♡ Тяжело вдыхая его запах где-то в районе шеи, Доён тихо хмыкнул и, скривив губы в улыбке, с еле слышной ноткой грусти, протянул: — От тебя опять пахнет этим, Чону-я. Я же просил тебя. Коротко взглянув в глаза парня напротив, Доён печально опустил голову. Склонив голову к Чону, в его глазах промелькнул недобрый огонек и, игриво усмехнувшись, Ким, проворно вывернувшись, прикусил кожу на ухе Чону и легко оттянув назад, прошептал: — Я умолял тебя, Чону-я, - со страстью припав губами к шее возлюбленного, легко засасывая медовую кожу, и совсем немного покусывая её, Доён полной грудью вдохнул его запах снова. Табак с карамелью. Доён в самом деле ненавидел этот запах на самом молекулярном, генетическом его уровне. Поскольку он вырос в консервативной семье, ему были чужды вредные привычки нынешней молодёжи, но карамель...и Чону он любил. Очень сильно. Нежно, чуть касаясь медовой кожи младшего, До провёл кончиком носа вдоль шеи младшего, и, чуть сжав талию, без лишних слов впился в его губы. Смакуя знакомый вкус табака с карамелью, он снова шепнул: — С Рождеством, господин Ким. Веди себя хорошо. (╭☞•́⍛•̀)╭☞ Выпустив Чону из "плена", Доён, повернувшись к нему спиной, что-то аккуратно достал из кармана и после короткого щелчка обернулся к младшему с горящей сигаретой в руках. С усмешкой рассматривая этот предмет между своих пальцами, Ким поднял взгляд на растерянного парня и холодно произнёс: — Это выглядит довольно красиво, - с улыбкой повертев сигарету на манер ручки, он ещё долго разглядывал её, мял, отрывал обёртку, вытащил половину фильтра, а после вдруг поднёс ко рту и, немного открыв его, вдохнул дым. Нахмурив брови, Ким коротко откашлялся и наконец, положил сигарету в рот. Чону же в полнейшем шоке наблюдал за этой картиной, не веря своим глазам. Но увидев, что творит этот несносный хён, младший не мог остаться в стороне, резко выдернув сигарету из чужих рук, он со злостью скинул её вниз, и, вытащив открытый шоколад из кармана, неаккуратно отломал дольку, от чего карамель, находящаяся в ней, потекла. К счастью погода была не летней и она успешно застыла, растянувшись на длину примерно с ладонь Чону. Зажав неудачную дольку между зубами, он собрался отломать следующую, но Доён вдруг отобрал упаковку и обиженно произнёс: — Я хочу эту. Ловко укусив кусок шоколада сжатый Чону зубами, он вдруг рассмеялся. Чону выглядел словно обиженный на весь мир ребенок, у которого отобрали сладость. Ой, хотя так и было. Умилившись этому факту Доён прищурил глаза, и, медленно склонив голову набок, протянул: - Ким Чону, что такое? Возьми конфетку, - Ким-старший достал какой-то Богом забытый леденец из погребов его бездонных карманов, в которых так любил греть руки Чону, и протянул ему сладость в оранжевой обёртке. Чону лишь поднял на него укоризненный взгляд и фыркнул. Молниеносно освободив леденец от пластика, старший сунул конфету в рот недовольно надувающего щёки тонсена, теперь вынужденного смиренно жевать противную, но все таки подаренную хёном конфету. Снова заливисто рассмеявшись, Ён потащил Чону в помещение, похлопывая по спине и приговаривая: — Расти большой, не будь лапшой, не то голодные посетители тебя...