Темные воды

Мозг вязнет в словах, словно муха в меду. Влюбленность, страсть, любовь, - все они красиво обернуты и нисколько не намекают на тот мучительный ужас, который сейчас испытывает Ротгер Вальдес. Пожалуй, кроме одного. Привязанность. Сердце ухает от подбородка до пят и назад. Словно он в одиночку загарпунил кита, и теперь его утлая шлюпка мотается по бушующему морю, привязанная канатом к обезумевшей неуправляемой громадине. Которую не убить и не бросить. Надо спасаться, но собственные мысли вяжут по рукам и ногам крепче веревок. Огромное черное нечто, что бьется под темной водой, тянет к себе с самоубийственной силой. Вальдес смотрит в обескровленное лицо спящего Олафа Кальдмеера и понимает, пора рубить канат. Эта неведомая черная сила способна уволочь его на самое дно, где он не сможет больше вздохнуть, подставить лицо солнцу и ветру, пуститься в беспечный пляс. Ему кажется, что беда в словах. И если правильно определить, занести на бумагу, то можно и зачеркнуть. Но беда, - нет, катастрофа, - в имени. Которое гордо бросили ему в лицо, когда он предпочел бы не узнать. С этого момента начался настоящий плен – для них обоих. *** Вальдес приходит каждый день, как на процедуры. Ощущение такое, словно пока его не было, невидимый скелет его души сросся, чтобы надломиться в тот момент, когда он переступает порог. Он спотыкается, находит взглядом равнодушное лицо адмирала цур зее. Боль тянется к нему, как к магниту. - Поговорим о Хексбергской битве, адмирал, - едва он произносит эти слова, как нервный румянец выступает на болезненно худом лице Кальдмеера. Губы Вальдеса растягиваются, ему уже немного легче, словно, причиняя другому боль, он получает избавление. Словно одна из связующих нитей каната лопается от разреза, и они становятся чуть дальше друг от друга. Ради этого он и приходит сюда, не так ли? Вальдес перечисляет имена затонувших кораблей флота Дриксен и ловит легкую судорогу там, где белеет шрам. Он прекрасно понимает, то, что для него вражеские единицы, для Кальдмеера – люди. Но не может остановиться. Будь у него судовые списки, читал бы с наслаждением вслух. Кальдмеер делает это за него, не разжимая губ. - Вы не можете сделать мне больнее, чем это делает моя совесть, - вражеский адмирал смотрит прямо и с достоинством, капля пота блестит на виске, и Вальдес почти тянется, утереть, утешить, прекратить. Но поддаваться нельзя. - Пусть, - соглашается он с улыбкой, - но мне нравится пытаться. Хорошо, что никто больше не видит этой улыбки. Так не улыбаются, так сжимают губы в агонии. Это не к лицу даже Бешеному. *** В одно из его посещений Кальдмеер сухо интересуется судьбой остальных пленных. - Гниют в тюрьме, - с фальшивым легкомыслием бросает Вальдес, не упуская возможности уловить оттенок горечи во взгляде адмирала цур зее. – Представьте себе, даже в Хексберг камеры далеки от идеала. Крысы, сырость, дурная еда… Олаф на секунду прикрывает глаза. Кто и почему прозвал его Ледяным? Вальдесу кажется, он может прочесть любое движение, прочувствовать каждый удар, который сам же и нанес. - Пожалуй, стоит заглянуть к нашим пленным сегодня, - продолжает он, - им будет приятно узнать новости об адмирале, находящемся на постое во вражеском доме, которого лечит фрошерский доктор. И, несомненно, они оценят, что мы не знаем устали в нашем гостеприимстве, не жалея для вас ни лекарств, ни вин. На этот раз Вальдесу кажется, от его слов лопается не канатная нить, а собственное сухожилие. Но происходит это не в момент, когда Кальдмеер упирается взглядом в стену, отказываясь реагировать на вице-адмирала Талига, а когда Альмейда объявляет ему о просьбе Олафа о переводе в общую тюрьму. - Не просил, требовал, - Рамон ухмыляется, словно это невесть как смешно, покуда Вальдес захлебывается эмоциями. – Что ж, там ему и место, по правде говоря. - Не смей, - ломким голосом возражает Вальдес. Перед глазами плавают черные точки, горло сжимается в спазме, как от удушья. - Не наигрался еще? – отвратительно понимающе спрашивает Альмейда, и Ротгеру хочется его ударить. Он справляется с собой едва-едва. - Еще немного, - насмешливая интонация не обманывает даже его самого. *** Вальдес уже не понимает, кого он мучает больше. Все, что он до этого слышал про любовь, кажется ему наглой ложью. Любить значит выбрать мишенью, зацепить гарпуном и тянуть на себя, не считаясь с сопротивлением. В этой борьбе нет победителя, лишь сторона с наименьшими потерями. Что отнять у неимущего? Руппи. Родич кесаря словно костыль при охромевшем. Вальдес не может удержать себя от желания выбить эту последнюю опору. - А ведь он хочет вас, - вполголоса отпускает он, будто между прочим, наблюдая за суетой адъютанта в попытках облегчить страдания его адмирала. Кальдмеер морщится вместо ответа, но Вальдес знает, ущерб уже нанесен, как для того, чтобы рана загноилась, достаточно малейшей грязи, так и тут. Он не может объяснить себе, почему ему так хочется, чтобы Олаф остался в полном одиночестве. Целиком на его милости. Может быть, тогда он позволит себе быть снисходительным. Если пленник осознает, от кого зависит его судьба. И попросит о снисхождении. Фантазии развеиваются с первым же взглядом на Кальдмеера. Лихорадочно расширенные зрачки делают его глаза почти черными, но голос по-прежнему полон стали. - Нет, - произносит Олаф, и это окончательно отрицание подтверждает подозрения Вальдеса, что тот знает. Не будет капитуляции. И даже одна ниточка каната держит крепче, чем якорная цепь. Вальдес встает на колени у адмиральской постели, прижимаясь щекой к прохладной простыне. - Что вы думаете о любви, мой дорогой адмирал цур зее? – голос у него на редкость умиротворенный. - На все воля Создателя, - легкое сухое прикосновение почти невесомо, но Вальдес вздрагивает. И негромко смеется. Темные воды безжалостно поглощают его без остатка.