Umi da

CLANN — The Sea

      Под сводами пещеры отзвуки шторма становятся неразборчивыми голосами, стенаниями, окликами и всхлипами. Джон с мрачным неудовольствием подмечает, что для его встречи с неведомым существом из океанских глубин этот фон не подходит. Между ними разыграется не сцена из хоррора и не картина жертвоприношения из триллера. Скорее, воплотится в жизнь одна странная — и тайно заинтересовавшая Джона — японская гравюра.       Джон ёжится — то ли от сырого холода, который просачивается даже сквозь непромокаемый плащ, то ли от предвкушения — и греет руки дыханием. Долго… Почему так долго? Или из-за мерзкой погоды время тянется медленнее? Или Лавкрафт… проспал? С него станется. Быстрый взгляд, брошенный на бушующий океан из укрытия скалы, не находит ничего, что могло бы сообщить о его приближении. Ни тёмного пятна, ни массивного силуэта на горизонте — только бурлящая вода да морская пена.       Лавкрафт появляется внезапно. Точнее, сначала из пустоты протягиваются его руки: влажные, ледяные, нечеловечески сильные. Они стискивают крепко сбитого Джона так, что тому становится нелегко дышать, приподнимают над землёй, бесцеремонно влекут за собой и прижимают к груди. Объятия Лавкрафта напоминают о штормовых волнах, из которых он вышел на свидание.       Они не целуются: с Лавкрафтом странно… нет, беспокойно целоваться в губы. Когда они только притирались друг ко другу, в неосознанной тревоге Джон нет-нет да стискивал в кулаке его волосы: вдруг что-то пойдёт не так. Вдруг… он всё-таки захочет… поглотить? Ни о каком удовольствии речи не было, и на всякий случай от поцелуев они отказались. Не то чтобы Лавкрафт расстроился; у него, как выяснилось позже, были менее пугающие способы показать симпатию.       Объятия, например.       Поначалу Джон считал, что Лавкрафт просто повторяет за ним этот жест привязанности, искажая на свой лад древнего существа. Однако его объятия ни разу не причинили вреда, несмотря на лёгкую жуть, холодными мурашками стекающую от затылка по спине, и суеверный страх, как перед сильным разгулом стихии. Каким бы не от мира сего ни был Лавкрафт, он осознаёт, что делает. За это Джон доверяет его рукам: когда уверен в собственной безопасности, бояться даже приятно.       — Не так сильно, — просит Джон тоном, которому сложно не подчиниться. — Я тоже соскучился, но не нужно так сильно.       Как обычно, Лавкрафту лень говорить. Его «ладно» выражается в ослабевшей хватке.       — Так лучше, спасибо.       Поощряя за послушание, Джон ласково приглаживает его спутанные волосы. Жёсткие чёрные пряди, щекочущие горячую ладонь, будто бы становятся мягче. Весь Лавкрафт становится мягче, не таким костисто-угловатым, каменным и неудобным, он расслабляется. Невольная улыбка трогает губы Джона при виде отклика на маленькую слабость: Лавкрафту нравится, когда его гладят по голове.       — Пойдём-ка отсюда, я задубел.       В глубине пещеры — подальше от гремящих волн, порывистого сырого ветра и его завываний — их ждёт палатка. Джон заставляет Лавкрафта выпутаться из влажно чавкающего костюма и раздевается сам, прежде чем забраться внутрь. Проверенное временем средство — глоток джина из фляги — мигом согревает Джона; он подстёгивает тело, решив, что с него хватит на сегодня ожиданий. Лавкрафт только наблюдает глубоко задумчивыми глазами, растянувшись на полотенце, подстеленном специально для него поверх одеял. Ему алкоголь нельзя.       В спёртом воздухе с его появлением запахло йодом, водорослями и илом. Этот сильный, странный, но не раздражающий Джона запах долго не выветривался из «Росинанта». Какое-то время он сбивал с толку, заставлял по привычке думать, будто Лавкрафт всё ещё рядом, а не отсыпается на океанском дне.       — Прости, что разбудил, но мне тебя не хватало…       Джон резко встряхивает головой, отгоняя ненужную меланхолию. Пока они снова вместе, нечего тратить время на наматывание соплей на кулак. С широкой, беспечной улыбкой Джон устраивается на бёдрах Лавкрафта и выжидающе смотрит: вот он я, готов, возьмёшь?       Так же просто между ними всё сложилось когда-то.       Лавкрафт с ленивой нежностью ощупывает Джона ледяными, скользкими от влаги руками и другими конечностями. Кажется, заново привыкает к контакту с человеческим теплом, старается не обжигаться, касаясь границ загара — тонкокожий, уязвимый, медлительный. Или запоминает получше, каков на ощупь его смертный любовник?       Джон с трудом отмахивается от вопроса, снятся ли Лавкрафту эротические сны. К счастью, ему есть на что отвлечься: лицо, шею, грудь, бока, живот охватывают мурашки и ощущение быстро тающего ледка на коже. Заикнись кто раньше, что «лягушачьи» прикосновения будут Джону голову кружить похлеще джина, он в лучшем случае покрутил бы у виска, а в худшем — разбил бы шутнику нос. А вот поди ж ты — нравится. Пришлось распробовать. Водяная толща неотделима от холода, а холод неотделим от Лавкрафта.       Воплощённая в Лавкрафте суть «зловещей долины» — вроде человек, а вроде и не человек вовсе — завораживает. Джон ловит его за руку, чтобы тронуть языком перепонки между пальцами. Целует его прикрытые веки, с восторгом и капелькой отвращения улавливая губами метания чернильной темноты зрачка. Разогревшиеся пальцы скользят по рельефу его бледного тела, по резким и глубоким теням, выписанным ярким светом фонаря.       Однако касаний, поцелуев, трения тел вскоре становится мало. Хочется большего. Хочется, чтобы трепещущая тяжесть внизу живота разрослась и поглотила, накрыла с головой. Этого Джон не боится. К этому он готовился.       Давать Лавкрафту волю в сексе с его-то силой равносильно изощрённому самоубийству. Джон не самоубийца. Ему привычно управлять дикой мощью во много раз себя сильнее, а Лавкрафту привычно лежать — словом, для них вряд ли нашлось бы что-то получше позы наездника.       Словно собираясь с головой погрузиться под воду, Джон делает несколько глубоких резких вдохов; ему действительно не помешает насытить кровь кислородом про запас.       — Помнишь, сколько щупалец в меня влезает?       — Одно.       — Не забывай про это.       Вместе с Лавкрафтом Джон как будто принимает в себя само море — неспешно, плавно, то и дело приостанавливаясь. Море волнуется внутри него, холодит внутренности и давит своей массивностью. Джон медлит с вдохом: вдруг не выдержит? Жмурит глаза, запоздало подрагивает от соприкосновения со стылыми бёдрами и медлит. Даже нарастающее жжение в груди не помогает справиться с опасениями.       Зато помогает Лавкрафт. Его широкая ладонь с длинными суставчатыми пальцами обжигает ягодицу резко, неожиданно, возбуждающе. Джон удивлённо шипит — и неровно, часто, но всё-таки дышит.       — Что… за…       — Люди начинают дышать, если их шлёпнуть, — после неловкой паузы Лавкрафт добавляет: — Я рассчитал силу.       Это звучит как «я хороший и послушный мальчик, погладь меня». Джон не сдерживается от придушенного смешка, оглаживает скуластое лицо и вновь упирается ладонями в плечи Лавкрафта.       Море внутри Джона то стихает до размеренного прибоя, то разыгрывается до девятых валов. Оно хочет помочь: опускается и толкается так же, как опускается и поднимается Джон. Но правда в том, что оно не помогает. Пока может, Джон строго прикрикивает — «Лавкрафт!» — потом только шипит, потом только стонет, вторя эху под сводами пещеры. От такой помощи Джон слабеет до сведённых от напряжения ног, до жгучей тяжести во всём теле, до заглушающего бурю грохота крови в ушах, до ощущения, будто его пронзает насквозь. Море не рвёт его, нет. Даже самых стойких оно рано или поздно изматывает сильной качкой.       Запрокинув голову, Джон хватает воздух ртом, точно утопающий. Пока он не погрузился во тьму, глубокую и мерцающую, как глаза Лавкрафта, ему нужно больше, больше… больше…       Он не пожалеет.