Времени все равно

Когда это происходит в первый раз, адмирал цур зее Олаф Кальдмеер списывает мгновенный сбой в реальности на плачевное состояние организма. - Воды, адмирал? – отблеск свечей в бокале словно золотая рыбка, голос юного Руппи заботлив и почтителен, как и вся его поза, и язык не поворачивается упрекнуть адъютанта в назойливости. Ведь точно такой же вопрос он задавал всего секунду назад. Олаф отчетливо помнит, как прикрыл веки, прислушиваясь к внутренней жажде, не столько раздумывая над ответом, сколько собирая для него силы. Прежде чем он успевает кивнуть, сцена повторяется в точности. - Воды, адмирал? Головная боль мигрирует с затылка куда-то под веки. - Благодарю, нет, - непонятно кого наказывает Кальдмеер и добавляет к полному удивлению Фельсенбурга, - и ты уже спрашивал. *** В следующий раз дежа вю настигает его с пятиминутной задержкой. Беседа с вражеским вице-адмиралом сама по себе пытка. Его гостеприимство кажется утонченной издевкой, легкомысленный тон – оскорблением. Если бы Олаф был здоров или хотя бы не прикован к постели!... Впрочем, все это разговоры в пользу бедных. - Вам что-нибудь нужно, адмирал? – Олаф словно выныривает на поверхность собственных мыслей, в висках стучит осознание: это уже было. Черноглазый фрошер спросил, и Олаф ему ответил, что-то гордое и независимое, и все это повернулось не так. Но теперь, теперь был ли шанс переиграть ситуацию? Мне нужен мой флот, моя шпага и палуба под ногами. Если б мог, расхохотался бы. - Переведите меня к остальным пленникам, - произносит он и чувствует облегчение, да, именно это, не больше и не меньше. - В тюрьму?! – как синхронно у них это выходит, только Руппи искренне возмущен, а Вальдес, тот уточняет с усмешкой. Он улыбается в ответ одному и пожимает плечами в сторону другого. - Для этого вам придется постараться, - интонация Вальдеса неуловима, как и потемневший взгляд. - Что я должен сделать? – внутри что-то дрожит, будто натянутая от горла струна лопается и устремляется серебряной петлей в темноту. - Поправиться, - хрипло смеется Вальдес, поднимаясь, и каким-то сверхъестественным чутьем Олаф расшифровывает все грани этого смеха. Может быть, он настоящий, как тот торский изумруд, который подпрыгивает в чужой ладони. Но где-то сбоку притаилась царапина, из-за которой драгоценность обесценена в глазах торговцев и бесценна в глазах владельца. Если все это игра, то Олаф с правилами не знаком. Но раз ему дали время, он непременно выучится. Достаточно и царапины. *** Зимний Излом приходит со снегом, с унылым завыванием ветра в трубе, с ревматической болью в костях. Кому праздник, кому очередное страдание. Олаф просыпается посреди ночи от стука ледяной крупы в оконный переплет и скрипа родных суставов. А еще под окном, кажется, кто-то воет. Распахнуть ставень не самая здравая идея, но зрелище, предстающее взору адмирала цур зее, вознаграждает за самоотверженность. Из глубин сугроба черноглазый фрошер с зеленой искрой на пальце пьяно горланит что-то малопонятное на талиг: - «И любовью-то не спасти, Отпусти его, отпусти!» - Вальдес, это вы? – решается прервать этот стон Кальдмеер. Внизу наступает оглушительная тишина. - Нет, - наконец отвечает Вальдес, - это кэцхен. - Я думал, тут с кем-то плохо. Или кошка застряла в трубе. - Не стоит щадить мое самолюбие, - вице-адмирал Талига приподнимается на локтях, весь словно вырезанная луной тень. – Я помешал вам спать. - Ничуть, - возражает Олаф, - но вам стоит скорее зайти в дом, вы рискуете серьезно простудиться. - Этот совет – дань варитскому благоразумию или?... - Или, - Олаф улыбается в темноте, так странно, почти не видя другого, так точно угадывать все, что у него на уме. – Если вы не соизволите прислушаться к голосу разума, мне придется применить к вам средство из пыточного арсенала дриксенских бабушек. - Розги? - Нет, горчичный пластырь. - Это слишком жестоко даже для вас, мой дорогой адмирал, - отзывается жаркий, как первый глоток вина, южный голос. – Не стоит будить слуг; отопрете? Хорошо, что в лицо бьет дробью снег, Ледяному – ледяное, иначе как хватило бы сил ответить: - Вам – да. Спуститься по скрипучей лестнице особняка не легче, чем положить корабль в оверштаг. Дверной засов идет по пазам с натугой, спина уже взмокла, но Олаф тянет, стиснув зубы. Вальдес топчется на пороге, серебро снежинок неожиданно старит его молодое еще лицо, весь он словно в чем-то не уверен, ошеломлен. - С Изломом, - произносит он, потирая ладони, - что ж … пластырь? Надежда в его глазах обжигает, и поэтому, когда петля времени отбрасывает Олафа назад, он, уже раскрывая окно, знает, что делать. Позвать, впустить, обнять. Прижаться губами к холодным губам (и кто тут сейчас Ледяной?). Потянуть за рукав за собой, захватить, опрокинуть. Морской бой прост: ранил, ранил, потопил. Жаль, Вальдес сдается, и Олафу не хватает решимости превратить царапину в смертельную рану. Старый дурак, шепчет он в потолок под распластавшимся поверх теплой медузой телом. Вальдес сжимает хватку во сне, словно может удержать. Но, даже если людям важно, времени все равно. *** Следующая петля помещает его у бушприта «Ноордкроне», и этот изгиб времени, словно удар хлыста. Перед ним диспозиция дрискенского флота, готового атаковать якобы беззащитный Хексберг. И все мертвые – живы. И все решения – не приняты. И все последствия – известны. Кажется, он слышал в детстве древнюю варитскую сказку о камне, от которого ведут три пути. И куда не сверни, всюду ждет беда. Как от смерти, не увернуться. Поплывешь прямо, флот потеряешь. Поплывешь назад, честь потеряешь. Где-то на периферии маячит невозможное черноглазое счастье. И ему тоже – не быть. Потому что все эти люди все еще живы. И выбора на самом деле не существует. Прежде чем навсегда отказаться, адмирал цур зее Олаф Кальдмеер ловит изумрудный отблеск в серых волнах и отдает единственно верный приказ.