Двойник

Будто две капли воды, будто два одинаковых, но в то же время два до жути разных человека с одним и тем же именем.

***

Джакурай не помнит, каким образом оказался в одном из самых грязных районов своего города. Видит перед собой только зеленые баки, исписанные граффити, старые, давно заброшенные здания и дороги, покрытые мусором, начиная от окурков и заканчивая бутылками. Он осматривается медленно, обращая свое внимание на то, что обстановка этого района совсем не похожа на его Шинджуку. Выстрел заставляет резко обернуться. Джингуджи успевает заметить только падение человека из окна — вернее оконной рамы с разбитым стеклом — из здания поодаль, а после и силуэт. Мелькнув, последний исчезает. Джакурая это настораживает, однако он решает подбежать к еще живому человеку. Все же нельзя исключать того, что его еще можно спасти. Доктор не привык бросать людей в беде. Он осматривается в надежде на то, что убийца не отличается умом и скрывается вместо того, чтобы добить несчастного, однако надежда эта равносильна шансу оживить уже мертвого человека. Джакурая сбивают с ног. Резкая боль пронзает его плечо, когда он не успевает увернуться. Джингуджи приземляется аккурат на серую плитку рядом с уже лежавшим телом. Жмурится с непривычки, хватаясь за плечо, но уже через пару секунд резко вскакивает. Перед ним предстает человек в черном костюме. Он резко останавливается, будто растерявшись, а после все же уходит, так и не тронув никого больше. Единственное, что запоминает Джакурай — пара серых глаз. Они кажутся ему пустыми, будто два осколка стекла, однако сейчас доктору не до этого. — Не дышит, — разочарованно вздыхает Джингуджи, приложив к сонной артерии пальцы.

***

У наемника мягкие волосы. Они серыми прядями падают на его плечи, едва завиваясь — всегда так после сна, пусть тот и не длился более четырех часов. Джакурай зарывается в них тонкими пальцами, путается в длинных, шелковистых прядях, вдыхает запах сандалового дерева вперемешку с едва ощутимым ароматом жасмина — единственные духи того, кто сидит рядом, последние нотки их запаха, которыми успели пропитаться волосы. — Вновь кошмары? — Тихим, мягким голосом проговаривает доктор. В ответ он получает лишь краткий кивок, в то же время служащий разрешением на один небольшой поцелуй. Джакурай приникает к чужим губам, медленно, протяжно. Хватается за волосы на затылке, сминая их и слушая учащенное дыхание собеседника, не восстановившееся еще от кошмара. В голове у него лишь те безжизненные серые глаза, которые теперь смотрят с неким огоньком. Этого нельзя увидеть в темной комнате, но легко почувствовать — наемник больше не скрывает ту боль, что испытывает, доверяет практически полностью. — Все будет хорошо, — еще один ответный кивок. А после чувствуются только руки, что слабо сжимают тонкую серую ткань на плечах.

***

Убийца помнит только ярко-голубые глаза, что с недоумением взглянули на него. Они не выходят из головы ни на минуту и вызывают такое чувство, будто их обладатель стоит рядом уже на протяжении нескольких часов. Заставляют резко обернуться, вынув из кобуры пистолет, и еще раз понять, что в маленькой комнате, по своим размерам больше напоминающей кладовую, он стоит в полном одиночестве. Джакурай весь мир видит серым, но отчего-то эти глаза обладают ярким светом. Он бы осмелился назвать того, встреченного недавно, человека ангелом, но нет, Джингуджи собирается убить случайного свидетеля. Такова его работа: убирать тех, кто не нравится заказчикам, а также тех, кто может помочь во время расследования. Только идиот — впрочем, половина мира является таковой — оставит случайного свидетеля преступления в живых. Положение ухудшает и то, что ни должности и адреса, ни хотя бы имени он не знает. Остается верить только в удачу — а, признаться честно, к Джакураю она не особо благосклонна. От этого руки нервно в кулаки сжимаются, а с губ срывается рваный вздох. Его смутила одна вещь: то, насколько сильно этот человек похож на него самого. Только он будто светлее, только будто вовсе другой. На мгновение Джакурай задается вопросом: каковы были бы его прикосновения и движения. Даже не замечает сам, как рукой невольно касается собственной щеки. — Я найду тебя, — бросает наемник, надевая серый пиджак и собирая светло-серые, практически пепельные волосы в низкий хвост, когда все же приходит в себя будто по команде. Даже если и не убьет, то хотя бы узнает, почему этот человек так похож, ведь одинаково в них буквально все: рост, телосложение, длина волос.

***

У Джакурая острые плечи. Он тянется навстречу, чуть дернув ими от холода. Наемник жаден до прикосновений, до касаний чужих, умелых рук. Они медленно, поглаживая большими пальцами бледную кожу, ведут животу. Джакурай невольно втягивает его, подстраиваясь под ласки, которых так не хватало раньше. Лоза на теле. Она вьется, проходит по ребрам и заканчивается лишь у выпирающих тазовых косточек снизу. По всему ее периметру расположены цветки асфодели — белые, мелкие цветы на одной, длинной ветке — аккуратно, будто бы тонкими линиями выписанные умелым мастером. — Больно было? — Вновь вопрос. Незаурядный, лишь для отвлечения внимания, на который вновь отвечают кивком и тихим полустоном, когда Джакурай, доктор, позволяет себе слегка прикусить тонкую, покрытую шрамами кожу. Его двойник, если данного человека можно таковым называть, прекрасен. Кажется, вот-вот, и он сведет доктора с ума. Наемник хватается за Джакурая, переведя руки за спину. Он сжимает ткань серой, ранее выданной доктору, футболки, и тянется, тянется навстречу, прогнувшись. — Мх, — слышится отчетливо, когда следует еще один укус. Наемник чувствителен к ласкам, столь нежным и тягучим, будто сладкий мед. В руках доктора ему нечего бояться. Если бы тот Джакурай, что находится напротив, хотел бы убить его, он сделал бы это еще при первой их встрече. Доктору отчего-то хочется верить. Таять в его объятиях, путаться в его светлых волосах, а после не отпускать никогда и никуда, прижавшись. Наемник не скажет об этом вслух и не будет молить, но все же сожмет руки сильнее и в несвойственной себе манере поцелует, а не укусит бледную на шее кожу.

***

— Извините! — Окрикивают наемника резко, так, что он, едва дрогнув, поворачивается. — Какая удача, — фыркает Джакурай. Перед ним стоит тот самый свидетель. Забавно даже, что он позволяет себе вот так просто подойти и попросить поговорить, заявляя о какой-то ошибке. Просит выслушать и предлагает купить кофе по дороге до ближайшего парка или подобия чего-нибудь такого, где было бы меньше людей. Наемнику это кажется глупым. Но все же. . .не будь доктор уверен в том, что его не убьют на месте, не стал бы приближаться, верно?

***

Тело покрывается дрожью поцелуев, чередующихся с укусами. Не сказать, что с наемником когда-либо обращались настолько бережно и аккуратно. Об этом следует судить, исходя из количества шрамов и синяков, что темными и светлыми пятнами расползаются по спине и рукам, бедрам и ногам. Джакурай, кажется, уже успел прикоснуться ко всему телу, поцеловал каждый оставленный когда-либо беловатый шрам, поцеловал каждый миллиметр мягкой, будто самые прекрасные цветы, кожи. Джингуджи чередует ласку и с привычной ему — им обоим — болью. Покусывает, оставляя за собой красноватые — пусть их и не видно посреди ночи — следы. Он перехватывает руки, когда второй отчаянно пытается ухватиться за плечи первого, и прижимает их к темному постельному белью. Целует, дразня, в самый уголок губ кратко, и не позволяет прижаться в ответ. Наемник не издает ни звука. Только в кровать вжимается, прогибаясь в спине и подстраиваясь под чужие, теплые руки и тонкие губы. Его немногословность — издержки специальности. Нет умелых убийц, что будут кричать и болтать просто так. А потому Джакурай приучил себя практически всегда молчать, изредка рвано вздыхая или кусая собственные губы, еще с самого начала. Он поджимает собственные губы, кусая их от наслаждения, изгибается, когда ощущений становится слишком много, но не собирается бежать от своего доктора, от второго себя. Нет смысла. Хотел бы Джакурай навредить ему, не стал бы помогать, хотел бы похоронить на самом убогом кладбище, не делился бы своей историей и не находился бы в такой близости. — Я хочу услышать тебя, — с усмешкой проговаривают тихо. Джакурай чувствует прикосновения к своим губам, видя перед собой лишь блеск голубых глаз в свете белой луны, который проникает тонкой линией в спальню. Он покорно открывает рот, когда большой палец касается его нижней губы и оттягивает челюсть вниз. — Не кусай, — доктор оставляет свою руку в таком положении, целуя теперь уже пупок и самый низ живота.

***

Глупый просчет ученых, глупое соглашение. Доктор усмехается едва, понимая, что находится вовсе не в своем дивизионе, не со своей командой. Он один, здесь, где все другие, где все не те, кем ему являлись до этого. Слушает, часть истории своего «двойника», не перебивая и внимая каждому сказанному слову. — Так или иначе, я не знаю, что сейчас делать, — изгибает бровь Джакурай, тот, что снимает с себя пиджак и поправляет красный галстук. — Можешь остаться у меня, — бросает он, вздохнув. — Если ты врешь, тебе же хуже, — постукивает он пальцами по спинке незаурядного деревянного стула. Джакураю остается только согласиться на это, также попросить его другую версию рассказать о том, что случилось, и почему он так и не стал доктором.

***

Наемник стонет. Протяжно, громко. Цепляется за чужие острые плечи, за спину, оставляя красноватые следы на ней. — Блядство. . . — срывается с его губ, когда входят. Он терпеть не может свой голос, когда едва ли не кричит, сжимаясь, когда потным лбом утыкается в плечо, притянув к себе доктора. Он старается молчать, но не выходит, не получается. Вспоминает после ранее произнесенную фразу, позволяя себе немного расслабиться. Скрещивает ноги на чужой пояснице, прикрывая глаза и откидывая назад голову. Его стоны сладкие, ласкают слух, заставляют каждый раз выбивать их из наемника все больше и больше, теперь уже не особо церемонясь. Джакурай от этого кусает шею больно, до крови, до того, что доктор рычит несколько недовольно. Джакураю бы сдержаться, обвить ноги вокруг чужих бедер, отпустить длинную шею со сладким запахом миндаля и персиков, перестать липнуть к Джингуджи так, будто тот — единственный в его жизни свет, но нет. Теперь несколько резкие, глубокие толчки заставляют сделать все совершенно наоборот: цепляться то за спину, то за мягкую ткань постельного белья, когда перехватывают руки и прижимают их к постели, опустить на темные подушки голову, позволяя доктору поцеловать, а после и укусить уже собственную шею. С губ срывается только краткое «еще».