Два дурака и одно послевоенное лето

Гарри думает: Рон дурак. Рон тоже так думает. Он ведь упустил Гермиону — ну разве не дурак? Не поехал с ней в Австралию, чтобы найти ее родителей. Бросил, вроде как. Вообще-то она сначала предложила Гарри поехать, но Гарри придумал какой-то предлог, чтобы отказаться: он-то ведь думал, что Рон хотел бы провести время с Гермионой наедине, без него. И поступил, как настоящий друг — отказался ради Рона. А Рон отказался тоже. Потому что у него тут семья, скорбящая по погибшему брату. Ну дурак, как есть дурак. Конечно, Гарри соглашается помочь, когда узнает, что Рон отказался, но Гермиона злится — она почему-то всегда злится сразу на обоих, даже если виноват только один — и отправляет его… к мерлиновой прабабке. И еще желает чего-то там доброго. Ругается, в общем. И отправляется в Австралию сама. Гарри и Рон живут в Норе некоторое время, а потом Джинни не выдерживает и ставит вопрос ребром: Поттер, может быть, ты перестанешь морочить мне голову? Гарри перестает. И сбегает на Гриммо. И думает почему-то совсем не о Джинни, а о том, что Рон надерет ему задницу, когда узнает, что Гарри бросил его сестру. Рон действительно приходит на следующий вечер с таким решительным взглядом, что Гарри обреченно думает: будет бить. Не то, чтобы Гарри так уж против хорошей встряски. Да и вообще, выпустить пар не помешает. Но Рон толкает его в плечо, проходя внутрь. И бросает у двери рюкзак, оценивающе оглядываясь. — Много работенки предстоит, верно? Предлагаю содрать эти обои к мерлиновой бабушке, что думаешь? Гарри жмет плечами. Странные какие-то у Рона понятия о разборках. Тем временем Рон, болтая о чем-то, проходит на кухню и начинает искать — нет, не еду, еду он принес с собой — чистые тарелки. Или хотя бы какие-то тарелки… — А как же Джинни? — спрашивает Гарри, в недоумении глядя на друга. Рон оборачивается. — А что Джинни? Ты ее тоже хочешь позвать тут убираться? А я думал, вы расстались. И продолжает искать тарелки. Гарри уже ни черта не понимает. — Я думал, ты из-за нее пришел. — Ага. Морду тебе бить, что ли? — Рон щурится; в его глазах смешинки. Гарри согласно кивает. Конечно, ему нужно морду бить. — Дурак ты, — заявляет Рон. — Да я сразу знал, что не выйдет у вас ничего. Но вы же упертые оба. Она влюбилась в тебя в самом детстве, потому что других парней, кроме братьев, отродясь не видела. А тебе и думать-то особо некогда было: все война и война. К тому же, Джин у нас девчонка видная. Вот и увлеклись. А как война кончилась, и ты понял, что эти отношения могут быть навсегда — навсегда! — страшно стало. Ну и правильно. И, словно ставя точку в разговоре, Рон вытаскивает из рюкзака бутылку огневиски и ставит ее на стол. — Выпьем? И они выпивают. Ближе к ночи лежат вповалку на диване — руки, ноги сплетаются — и Рон, слегка заплетающимся языком, говорит о Гермионе. — Понимаешь, она крутая. Вот прям крутая. И умная очень. И красивая. Яркая. Потрясающая. И амбициозная. А я? Я вот люблю полежать так. И выпить люблю. Смеяться люблю над тупыми шутками — а Гермиона всегда их тупыми считает, понимаешь? Тащиться куда-то почем зря не люблю, а она на месте усидеть не может. И как мы бы жили? Она бы строила карьеру, ей все время было бы не до меня. А я бы все понимал, но мог бы я принять? Вот пойду я в Аврорат — а ведь я собираюсь, Гарри — а она будет в Министерстве законы сочинять. Мы ж вообще видеть друг друга не будем, Гарри. И она будет злиться, что я не читаю книги, разбрасываю носки и матерюсь на ее кота, который подворачивается под ноги. А я буду злиться, что для нее работа всегда важнее семьи. Конечно, ее работа — это же очень важно для всех, верно? Но я просто чувствую, что буду страдать, если она будет пытаться спасти весь мир в то время, как я… буду просто собой, понимаешь? Гарри понимает. Во всяком случае, кивает и слушает вроде как внимательно. Только не говорит ничего. Тут слова не нужны: Гарри-то знает, что Рон прав. Он сам это понял еще давно. Про Рона-то он понял, а про себя нет. Ну, точно, дураки. Рон отрубается первым, так и не слезая с Гарри. Последнему остается лишь громко и возмущенно сопеть в ухо другу, надеясь, что он проснется; но безрезультатно — и Гарри аккуратно вылезает из объятий Уизли, оставляя диван Рону, а сам укладывается на полу. И есть в этом что-то символичное: снова Гарри, снова Рон, снова ночевка на полу дома на Гриммо. Вот только наконец кончилась война. И Гарри с Роном могут жить спокойной жизнью. *** Рон так и остается на площади Гриммо: вдвоем они сдирают мрачные обои, выкидывают вычурную мебель, уничтожают пыль и грязь. Рон чинит свет. Гарри покупает новую посуду. Вдвоем они изводят пикси и прочую нечисть. Гарри думает, что ему очень нравится убираться здесь с Роном: странно, ведь раньше уборка не радовала его. Рон, судя по всему, тоже не прочь поработать руками — хотя Гарри и подозревает, что для друга это один из способов не думать о горе в семье. На выходные они приходят в Нору: Рон с порога начинает в красках описывать миссис Уизли, как много они выгребли грязи из дома Блэков и какие артефакты выкинули на свалку. Мистер Уизли хватается за голову, и Гарри приходится успокаивать его тем, что «свалкой» Рон называет отдел по контролю за магическими артефактами. Джинни все еще смотрит косо и мстит, подсыпав Гарри икающий порошок. И пока он икает прямо во время поедания вкусных пирожков миссис Уизли, ловит взгляд ухмыляющегося Джорджа и грозит тому кулаком — просто на всякий случай. Выглядит это, наверное, эпично: икающий Поттер, грозящий кому-то кулаком. Во всяком случае Рон начинает ржать и тоже скатывается в икоту. Вот и сидят они вдвоем, икают и бросают несомненно строгие взгляды на Джинни и Джорджа, и в Норе как-то сразу становится светлее. В воскресенье миссис Уизли отправляет их убираться на чердак — раз уж им так нравится уборка. Рон с Гарри совсем не против. Оба чихают от жуткой пыли и со смехом рассматривают поломанные игрушки Рона. Потом вдруг Рон замирает, пялясь куда-то вбок, и Гарри хмурится, подходя поближе: в углу валяет мишка. — Его Фред в паука превратил, — тихо говорит Рон и тыльной стороной ладони вытирает щеки. Жест бессмысленный — теперь щека Рона в пыли. Только потом Гарри понимает, что Рон плачет. Гарри как-то неловко обнимает его, и чувствует, как Рон утыкается ему в макушку: надо же, какой он все-таки высокий! Гарри гладит его по спине и думает, как же это несправедливо. Рон, Мерлин побери, плачет. Рон плачет. Так не должно быть. Гарри чувствует, как и у него в глазах начинает щипать. Это все пыль. Это все она. Раздаются тихие шаги, и Рон резко отступает. На чердак поднимается Джордж. В руках у него стопка книг, и на удивленные взгляды Рона и Гарри он поясняет: — Маггловские романы. Фред как-то увлекся ими и тащил в дом. А я их терпеть не могу. Глупости там всякие. Рон шмыгает носом. Гарри вдруг думает: так странно, Фред умер, а они стали узнавать его лучше. — Дурак я, — говорит Рон и вдруг бросается вниз по лестнице, не глядя на Гарри с Джорджем. — Что это с ним? — Гарри ловит удивленный взгляд Джорджа, и жмет плечами. Просто Рон дурак, и Гарри — тоже дурак. Он находит Рона на улице, тот сидит под деревом, обхватив колени, и дрожит. Гарри садится рядом и вновь обнимает его. Они молчат — тут нечего сказать. Что тут скажешь? — Лето наступило, — говорит наконец Рон и поднимает глаза на Гарри. Глаза у него краснючие от слез. Гарри кивает. И улыбается. — Лето наступило. Потом они идут купаться в озере, и догоняют друг друга, и плескаются в воде, и падают в траву, задыхаясь от быстрого бега. Потом мчатся домой — ветер в ушах — и с наслаждением пьют холодное молоко прямо из запасов миссис Уизли, чуть воровато оглядываясь. Они все еще боятся ее гнева. Это лето — первое послевоенное лето — только их. Как хорошо, что они наконец-то могут чувствовать себя детьми. Гарри просто радуется, что они все еще могут чувствовать. Вместе они читают письмо от Гермионы: она переживает за них и извиняется за вспыльчивость. Гермиона извиняется? Мир и вправду никогда не будет прежним. Вечером они играют в квиддич два на два: Гарри щурится от солнца, заглядываясь на рыжие волосы Рона, и едва не пропускает мяч от Джорджа и все-таки пропускает мяч от Джинни. Рон хохочет, совсем не расстраиваясь из-за проигрыша. И в этом тоже есть что-то необычное. А ночью, когда все укладываются спать, Рон в пижаме идет к окну и утыкается лбом в стекло и как-то пронзительно молчит. Гарри смотрит на него исподлобья, совсем не зная, что сказать. Будь здесь Гермиона, она бы нашла слова. Но здесь только Гарри. Рон оборачивается и чуть улыбается. Иногда быть «просто Гарри» достаточно. *** Потом они вновь возвращаются на Гриммо и начинают готовиться к вступительным в Аврорат. Вместе они перебирают семейную библиотеку Блэков, вытаскивая учебники по зельям, трансфигурации и заклинаниям. Учебники по защите им больше не нужны — они знают о настоящих боях больше, чем любые министерские чиновники. Теперь, когда они настроены на результат, учеба идет гораздо лучше: они знают, зачем им все законы Гэмпа и заклинания, которые могут остановить внутреннее кровотечение. Гарри почти не отвлекается от книг: может быть, только чуть-чуть, чтобы взглянуть на сосредоточенного Рона, грызущего кончик пера, совсем как раньше Гермиона. Только не говорите Рону, ладно? По вечерам они вместе готовят: Гарри и не думал никогда, что готовить — это так круто. Рон умудряется вымазаться в муке, пока они стряпают блины, и громко ругается, когда яйцо разбивается не в тарелке, а на полу. — Скажи спасибо, что не на голове, — хохочет Гарри и тут же получает скорлупой по лбу. Начинается бой, пока Рон не закидывает сопротивляющегося Гарри на плечо, затем тащит его в гостиную и бросает с размаху на диван. Гарри смотрит снизу вверх на разгоряченного Рона и улыбается во весь рот. А Рон вдруг почему-то смущается и убегает в соседнюю комнату. Ну точно. Дурак. Однажды они отправляются гулять по Лондону: на улице жарко, и остается радоваться только тому, что вода не попадает под пятый закон Гампа. И они могут создать ее буквально из воздуха. Рон обмахивается какой-то старой газетой и улыбается навстречу солнцу словно довольный кот. Гарри пялится на Рона и думает, что любит его. Мысль обжигает его. Но от этого ожога становится только приятнее. Они доходят до маггловского кинотеатра — Гарри почти забыл, каково это: смотреть кино. Рон же никогда этого не знал. Рон звенит мелочью в карманах: заранее обзавелся фунтами, и Гарри в очередной раз удивляется его практичности. Сам он рассеянный до жути. Они покупают билеты на последний ряд, чтобы никто не сел рядом, и непонимающе переглядываются в ответ на косые взгляды кассира. Когда начинается сеанс, Рон испуганно вцепляется Гарри в руку; Гарри и сам едва не струхнул, успев отвыкнуть от маггловских эффектов. Руку Рон почему-то не отпускает, даже когда фильм скатывается в обычную мелодраму, одну из тех, которые так любила Петунья. Гарри вдруг думает, что он теперь взрослый. И свободный. И может делать все, что захочет. И сжимает руку Рона в ответ. *** Со слишком крепкого огневиски они решают перейти на легкое маггловское вино. После часового сражения с огнем в попытках пожарить вкусное мясо, они наконец разваливаются на диване, вгрызаются в куриные ножки и по очереди глотают алкоголь из бутылки. Ощущения поистине потрясающие. Гарри и не думал никогда, что он опьянеет с вина сильнее, чем с огневиски. Рон развалился рядом и, судя по затуманенному взору, тоже не сильно трезв. Гарри чертовски хочется его поцеловать. Но он опускает взгляд. — Гарри, — странным шепотом говорит Рон и зачем-то двигается ближе. Гарри не хочет на него смотреть, потому что ему слишком тяжело будет сдерживаться. Губы Рона слишком близко. — Гарри, — вновь говорит он, а потом вдруг наклоняется вперед и касается его губ своими. И тут же отстраняется. Но Гарри еще никогда не чувствовал себя таким опьяневшим — и дело тут вовсе не в вине. Он, как и всегда, лезет в пекло: и яростно вцепляется в губы Рона, не желая отпускать их. Рон отвечает тем же. От жара и вина им обоим сносит голову. Гарри хочется, чтобы так теперь было всегда. *** На утро им обоим хреново: затекли мышцы от неудобного лежания друг на друге, все тело вспотело, а голова трещит. Третья бутылка явно была лишней, думают оба. Больше ничто лишним не было — и в этом они тоже согласны. — Я не буду ругать тебя за носки, — отчего-то говорит Гарри и чувствует, как предательски краснеет. — И работа никогда не будет важнее семьи. Рон пихает его в бок. — Носки ты и сам разбрасывать будешь, я с тобой уже семь лет живу, знаю тебя, как облупленного. А про работу… Рон сопит, а потом заявляет: — Так мы работать вместе будем. Так что все сложится. Гарри облегченно смеется. И Рон смеется вместе с ним. *** Когда прилетает Гермиона — на маггловском самолете, вместе с родителями — Гарри с Роном (тоже по-маггловски) тащатся в аэропорт. Сначала едут на метро по Лондону, а потом уже на поезде. Рон смотрит на самолеты восхищенно, Гарри точно так же восхищенно смотрит на Рона. И едва успевает заметить маниакальный блеск в глазах друга, прежде чем тот хватает его за руку и трансгрессирует куда-то посреди посадочной полосы. Здесь ветер такой сильный, и на километры вокруг — никого. Рон кричит во все горло, распахнув руки, и Гарри смеется, глядя на него. Он тоже чувствует вкус свободы. Когда они встречают Грейнджеров, Гермиона стискивает их обоих в объятиях и взлохмачивает волосы. — Я скучала по вам, мальчики, — она улыбается. Они тоже скучали. Вечером Гермиона приходит в Нору, и они почти до утра сидят втроем в комнате Рона и говорят обо всем на свете. Гермиона рассказывает про Австралию: глаза у нее горят. Рон рассказывает про кино, а Гарри — про библиотеку в доме на Гриммо. Не говорят они только об одном. Под самый конец Гермиона поднимается, чтобы отправиться спать, и спрашивает, чуть улыбнувшись: — А вы как, вместе? Они кивают одновременно, не успев даже одуматься, а потом спохватываются, но уже поздно: улыбка Гермионы становится еще шире. — Я всегда знала, — качает головой она. — Эх, ну и дураки же вы все-таки! Гарри и Рон улыбаются друг другу. Ну, точно, дураки.