Однажды от нас не останется ничего, кроме пепла

Однажды от нас не останется ничего, кроме пепла…

      Девушка достаёт из кармана пиджака сигарету и подносит её к манящим языкам пламени в камине, поджигая, делает первую затяжку, и долгожданное расслабление стремительно достигает её, мышцы расслаблены, а разум постепенно затуманивается, уходя от внешнего мира. Казалось бы, всего лишь одна сигарета, но спокойствия доставляет больше, чем что-либо, и, наверное, Макс в этот момент сказал бы что-то вроде: «Эй, герой, перестань. Тебе не идёт.»       А Мие действительно не идёт. Не идёт быть Стражницей Сумерек, не идёт быть напористой и жёсткой, когда в глубине души она ощущает себя беспомощной — уже давно забытое чувство, которое воскресло с тех пор, как Макса не стало. Не идёт и сигарета, на которой остаётся тёмно-красная помада, не идёт тёмная одежда, словно траур в её жизни был с самого начала. Мия не помнила, когда в последний раз носила яркие вещи и выходила на улицу не для того, чтобы проследить за кем-то, а погулять с Тришей или Фрэнсис, сходить в кино и наслаждаться простыми вещами, ещё до всей этой истории с вампирами и оборотнями. Вся её прошлая жизнь оказалась стёрта.       — Чокнутая… зачем? Ну зачем ты полезла? Могла же умереть из-за меня.       — Потому что я выбрала тебя. И всегда, без колебаний, буду выбирать тебя.       Мия не жалела о своём выборе. Даже когда в её жизни появился Виктор, и на какой-то момент показалось, что величественный вампир, обладающий аристократическим шармом и фантастической красотой, не характерной для обычного человека, станет её судьбой, она сделала шаг в сторону Макса — оборотня, который всегда был рядом, который всегда обладал особенным ароматом, который стал для неё домом. С ним она проводила безумные ночи, задыхаясь от страсти и желания, и с ним она узнала, что значит для неё любовь. Макс был особенным, и он до последнего верил в неё, когда другие, казалось, уже не верили. И она верила в него. В то, что Макс Фолл станет не только достойным вожаком стаи однажды, но и прекрасным отцом. И второму не суждено было сбыться.       — Я не знаю, что делать.       — Жечь.       — В смысле?       — В прямом. По жизни.       Мия сделала последнюю затяжку, отбросила окурок в сторону и уже хотела достать ещё одну сигарету, но тишину прервал Виктор, незаметно вошедший в зал и за секунду оказавшийся рядом. В его взгляде, до этого холодном и безжизненном, теперь читалась жалость. Она видела его мысли слишком хорошо.       — Что, пришёл читать мне нравоучения о вреде курения? Это больше не сработает, Ван Арт.       — Я пришёл поговорить. Это касается твоей дочери.       Мия оцепенела.       — Что случилось с Анжеликой?       — Ничего серьёзного. Девочка под защитой Ксандра и Софии, но мы не знаем, как долго сможем удерживать её в особняке. Мия, она… ты бы видела её. В ярости она становится гораздо сильнее, чем кто-либо из нас. Была бы там ты, тебе бы свернули шею.       — Ты предлагаешь мне остерегаться собственной дочери?       — Ты знаешь, кто она. Мы не сможем до последнего скрывать её существование от вампиров из Европы. Если об этом узнают, то войны не избежать. Повторить судьбу Вуда мне не хочется.       — Поэтому ты заявился сюда, чтобы сообщить мне об этом? Что моя дочь, единственное, что осталось от Макса, представляет для тебя смертельную опасность? — девушка прищурилась. — Виктор Ван Арт, вампирский князь, имеющий лучшую репутацию на протяжении веков, решил сказать мне, что из-за смертной ему могут отрубить голову. Ах, как это приятно слышать.       — Она не смертная! — в ярости мужчина сжал кулаки. — Мия, чёрт возьми, твоя дочь — не человек и не оборотень, и мы не знаем, какую опасность она может представлять не только для нас, но и для Фоллов с Обье.       — Мне плевать. Она всё ещё моя дочь, какой бы она ни была. И если она пожелает скрутить голову кому-то из вашей вшивой вампирской компании, то пусть так и сделает. Для меня это не имеет никакого значения.       Ван Арт нахмурился, но спорить не стал — он знал, что последует именно такая реакция, и что Мия не станет использовать лестные эпитеты, чтобы хоть как-то сгладить ситуацию. Сейчас перед ними не было той отважной Стражницы, которая на протяжении последних пятнадцати лет охраняла Тьму и Свет. Сейчас перед ним была слишком очеловеченная Мия, которая не знала, как ей жить дальше, когда осталась дочь, представляющая смертельную опасность для всех, и рядом не было Фолла, который в любой момент мог подсказать, что делать. Даже Виктор не знал, что можно предложить, несмотря на то, что хорошо её знал.       — Чёрт, Виктор, — Мия достала из пачки последнюю сигарету, — ты серьёзно считаешь, что я всё ещё должна быть Стражницей? Ты всё ещё думаешь, что я способна на это?       — Если бы ты не была способна, ты бы не стала ею. Пророчество сбылось не просто так, Мия. Это должно было произойти.       — Должно было, не просто так… всё это чушь. Я больше не могу выполнять эту роль. В моей жизни потеряно всё, что я когда-то любила, а моей дочери суждено быть монстром до конца её дней, проводить жизнь в заточении. Стоит ли это того?       — Ты сама должна принять решение, я тебе не советчик. Слушай своё сердце, Мия. Оно подскажет, что будет правильнее.       Ван Арт ушёл, оставив девушку наедине с собой, и она в очередной раз покосилась на камин, протягивая руку вперёд, но как только пальцы ощущали тепло, одёргивалась, как от удара током. Трусиха. Трусиха, какую ещё поискать надо. Сражалась с опасными врагами, но не может противостоять огню. Стражница Сумерек, которую уважают все вампиры и оборотни, не может закончить то, что сама начала. Не герой. Трусиха.       Сейчас, когда она сидела в огромном зале, окружённая тишиной, Мия понимала, что это её конец. Она устала жить, будучи на грани двух миров, ей надоело сражаться, потому что больше в этих сражениях не было смысла. Человек, которого она любила больше всего, ушёл из жизни по её вине, она не смогла его спасти, и теперь пожинает плоды собственного промаха. День, когда Макса разорвали на куски вампиры из клана Аши, стоит перед глазами до сих пор, и с этим ничего нельзя сделать. Воспоминания въелись в память, как будто так было всегда, и никаких «они» не существовало. Был лишь факт его гибели и последствия. И была она — та, чьё сердце обливалось кровью от этой душевной боли.