Грязь и Смерть.

      Никогда в жизни эта бледная, испуганная девочка не желала Своей смерти настолько сильно, как сейчас, рожая ребенка от столь Любимого ей человека. Она впервые смогла полюбить. Полюбить настолько сильно. До боли в сердце и слез в глазах, когда видела своего Любимого в объятиях его богатенькой жены, но он обещал, что бросит эту потаскуху, брак с которой был расчетным, и они будут жить вместе, где-нибудь на краю небольшой мирной деревни, жители которой будут приветствовать их радостными и дружелюбными улыбками. И в этом небольшом раю никогда не будет кровавых воин, приносящие лишь боль от потери любимых людей и родного крова. Где они будут счастливы, будут растить своего ребенка в любви и нежности. Как же больно, боже. Дай мне сил. Дай мне сил выжить или убей прямо сейчас, чтобы избавиться от этой боли. Пожалей меня. Пожалей мое сердце.       Несколько раз в неделю её любовник сбегал к ней из огромного, богато обставленного, особняка, служивший ему домом, в котором он проживал не только со своей капризной и вечно ноющей женой, которой, буквально, всегда чего-то не хватает — знала бы она как живут обычные люди, но и её родителями. Девчонка явно ими манипулировала: они делали для неё все, только бы их любимой дочурке хорошо жилось. её никогда не заботило их здоровье, важнее были денежки, которые отец зарабатывал с огромным трудом. Даже по желанию своего отпрыска старики обещали передать все свои имения и деньги зятю. Последнее, кстати, было его вечно отговоркой — он ждал смерти ни в чем невиноватых стариков, хотел забрать все деньги, кинуть свою мерзкую жену и увезти настоящую любимую как можно дальше из этого гнилого города, в котором все держалось на гнусных бумажках и поганых золотых дублонах. Жители этого города давно забыли значения такого слова, как любовь, никому не было дела — все держалось на браках по расчету, для сохранения семейного бюджета и дальнейшего пополнения. Но с ним она чувствовала себя иначе: он всегда шептал так много нежностей и слов любви, когда приходил, дарил так много надежд. Но, к великому сожалению, его прелюдии длились недолго: почти сразу же он приступал к делу, не задумываясь хочет ли она. Все было так, как он хотел, всегда. Она не смела ослушаться, она хотела, чтобы ему было хорошо, почти не беспокоясь о своём удовольствии и удовлетворении. Это не так важно, если её любимому все нравится. Больнее было, когда он собирался и покидал её, словно ничего не было. Но она никогда не плакала при нем — ждала когда он покинет её, поскольку знала наперед, что он не останется. Хватит. Пожалуйста, молю. Если Ты есть, если Ты существуешь. Помоги мне. Выжить или умереть, мгновенной смертью, а не в этих муках. Боже.       Время, как и всегда, быстро мчалось, забирая с собой прошлое, но для неё минуты тянулись нудными и долгими секундами. Как же долго она ждала, вновь и вновь проливала слезы, думая, что этого никогда не случится, но они. Умерли. Родители этой капризной девчушки, которая так притворно пускала слезы на их могилы перед людьми, которым было дозволено посетить похороны, умерли. Казалось, своей гибелью эти старики только обрадовали городских жителей, свою дочь, а вместе с ней и зятя. И она дождалась, того, что они, наконец, будут вместе. Как же грешно она себя чувствовала от таких мерзких мыслей. Ей было отвратительно за то, что она была рада смерти людей, которые, по сути, ничего плохого ей не сделали. Да они даже не знали о ей существовании, что уж говорить. Но самым тошнотворным было то, что она чувствовала перед ними вину за их же дочь, которая любила не своих родителей, а их банкноты. Она даже не стала разбираться в деле, которое попахивало явным убийством — отравлением. Как же страшно было осознавать, что это могла сделать их любимая дочурка. А если это сделал. их зять. Человек, которого она так любит, вполне мог устроить убийство. Но ведь, в таком случае, он сделал это ради ИХ счастья и, тогда, старики умерли за благое дело: ради любви, и разве это не прекрасно? Пусть это прекрасное чувство, заставляющее пробудить тех самых бабочек в животе, которые порхали каждый раз от удовольствия, находясь рядом с любимым тебе человеком, не принадлежит им или их дочери, которая вообще не заслуживает любить — она просто не способна на это, или быть любимой — она просто не достойна этого. После случившегося он стал приходить реже, а все происходило быстрее обычного, хотя обычно он растягивал свое удовольствие, опираясь на всякие похабные вещи, заставляющие девушку краснеть и смущаться, поражая его своей невинной натурой и мягкой душой, но, видимо, это быстро надоело. Теперь уже, ему плевать на её боль, а порой и открытое сопротивление, но ведь это скоро кончится? Он просто сильно устает с этой бумажной волокитой, которая упала ему на голову после смерти тестя и тёщи. Скоро будет все, как он и говорил: они будут счастливы, будут жить в мире и согласии, в нежности и любви. И совсем скоро она расскажет о своём маленьком, уже любимом чуде, посланное ей Богом, в благодарность за такую крепкую преданность — о ребенке. Об их ребенке, который был зачат в любви двух сердец. Кровь. По внутренней стороне бедер бежит кровь. Также не должно быть? Больно. А как должно быть? Как же больно. Почему так много крови, что идет не так? Любимый, помоги мне.       Она ждала не такую реакцию на столь радостную новость: не было восторженного блеска в глазах, не было торжественных возгласов. Он смотрел на неё с разочарованием и нескрываемой яростью, словно зверь, готовый накинуться на неё и убить, вспороть живот и избавиться от ненужного ему зародышу, но сдержался и просто, не сказав ни слова, ушёл, пока она проливала слезы по, ещё не родившемуся, но такому любимому ребенку. От любимого человека. Она не на шутку испугалась его жесткого взгляда, от которого тело начала пробирать не слабая дрожь, по коже пробежала стая мурашек, а ноги подкашивались под собственным весом. Она знала, что скоро все изменится. Они будут вместе. Все будет хорошо. Он приходил несколько раз в месяц, приносил еду в её бедно обставленный дом, в котором было не так тепло и уютно, как в его. Здесь никогда не было той самой семейной обстановки, о которой девушка мечтала все эти годы, дожидаясь своего любимого, которому изначально, было плевать на то, как выглядит эта изба, но теперь девушка все чаще замечает его брезгливые взгляды на предметах дешёвой мебели. И в его глазах больше не было той искорки и азарта, с которыми он смотрел на свою любимую раньше. А была ли она любима им сейчас? Но он же приходил? Значит ему не все равно. Он все ещё любит. Оставалось около четырех месяцев до родов, он снова стал приходить по несколько раз в неделю. Его, столь обожаемые ею, глаза, цвета янтарных камней, ничего не выражали, но на лице сияла натянутая улыбка. Он просто уставал. Почти ничего не говорил, а просто сидел и смотрел на неё, усердно о чем-то думая. Но этого было достаточно для её счастья: он был рядом, заставлял тех самых бабочек пробудится. Перестань плакать. Эта боль пройдет. Сдерживай свои крики. Они ничем не помогут. Любимый, мне так больно. Помоги, прошу тебя.       Роды, о Господи. Роды начались раньше нужного срока, на два месяца. Ноги предательски обмякли, стали ватными, заставляя повалиться на холодный и колючий соломенный коврик, недалеко от порога дома. Как же сильно её начало трясти от страха, за свое чадо, и боли. Он был в соседней комнате, но услышав женские стоны и грохот ринулся к ней, застав бьющуюся в истерике любимую девушку, в луже от отошедших вводов, по щекам которой бежали соленые слезы, приносящие легкий зуд, от чего щеки быстро краснели.       Он так долго стоял на месте и просто смотрел на неё и ничего не делал, а уголки его губ дрожали, сдерживая зловещую улыбку, от вида которой хотелось плакать ещё сильнее. Как больно. Он смотрел, как по её бедрам бежит густая кровь, а она тяжело дышит, пытаясь сделать вдох, но задыхалась от собственных слёз и криков, на которые не хватало воздуха. Больно, черт возьми. Он не видел в этой картине ничего страшного и даже не совершил намека на помощь, лишь похабно поглядывал на неё, как на кусок свежего мяса. Было больно почти так же, как в детстве, когда прямо у неё на руках умирала столь любимая матушка, дарившая свою теплую улыбку, когда было грустно и одиноко. Она улыбалась, даже после того, как, перебравший, в очередной раз, с выпивкой отец, избивал свою жену и вновь возвращался к алкоголю. Почти так же, когда этот же больной, пьяный ублюдок изнасиловал свою же дочь в грязном сарае, оставив там же, испачканной в девственной крови и кусках грязи. Она пахла Грязью и Смертью.       Наконец, он оторвался от столь пугающего и ужасного зрелища, которое его совершенно не беспокоило, и посмотрел ей прямо в глаза, в которых читалась мольба, о скорейшей гибели, и страх, наполненные слезами. Медленно, под её крики, как под мелодию, он подошел к ней, с мягкой улыбкой, опустившись на одно колено. И опять смотрел на её мучения. Это длилось вечность, если не больше. Она упивалась собственными потом и слезами, которые продолжали бежать, несмотря на то, что их хозяйка почти ничего не чувствовала, прижимая к себе своё чадо, которое кричало за место своей матери. Она не чувствовала ничего ниже пояса, боялась смотреть, что происходит на этом чертовом коврике. Просто ощущала: что-то под ней стал сырым от крови и воды. Она боялась смотреть на любимого, сидящего напротив за деревянным столом. Как только крики малыша прекратились, давая понять, что тот уснул, Любимый медленно подошел к ней, растягивая каждый шаг. Топот его сапог заставлял жмурить глаза и приносил болезненные ощущения в висках. Только когда он, наконец, подошел, она посмотрела на него, со всей грустью и отчаянием. Короткий поцелуй в висок, влажный от холодного пота, заставил её глубоко вздохнуть и вновь закрыть глаза. «Я люблю тебя» — такая успокаивающая фраза, приносящая радость, сейчас звучала просто отвратительно. Она так нуждалась в нем, нуждалась в помощи, но услышала лишь отдаляющиеся шаги и хлопок двери. Он ушел, а вместе с ним её покинуло сознание.       Лишь плачь ребенка заставил открыть опухшие и влажные глаза. Как она и полагала весь коврик был залит липкой кровью, которая успела засохнуть. Комната, ранее была наполнена солнечным светом, погрузилась во тьму, даже свечи не горели. Усталость проходить не хотела, а малыш не прекращал вой — он хотел есть, а она желала смерти. Всем. Всем кто когда-либо причинял ей боль. Даже этому ни в чем не повинному ребенку. Она смогла подняться, до сих пор прижимая к груди любимое и ненавистное чадо, отнесла его к кровати, и уже хотела лечь рядом, дабы накормить и успокоить до сих пор орущего малыша, как глаза наткнулись на собственное отражение. Бледная, как у мертвеца, кожа, красные глаза, истощенное лицо, которое не выражало никаких эмоций. Лишь во взгляде читалась ненависть, боль, ярость и отчаяние. Она знала, что отомстит, просто не сможет это оставить. Она найдет способ разрушить жизнь когда-то любимого ей человека. Сломает его, так же, как он сломал её. Любым методом, даже если это будет стоить чьих-то жизней. Ровена МакЛауд больше не будет слабой, запуганной и наивной девочкой.