Всё, что есть

Гилберт всегда поражался: и почему Родериху так важны эти глупости — серебряные канделябры, дорогие запонки в манжетах, кружки из тонкого фарфора и прочая дребедень? Какая нелепость, думает он, наблюдая за тем, как Родерих расправляет каждую складку на одежде и в который раз начищает сапоги. Чванливый идиот — когда тот полирует крышку своего, несомненно, очень дорогого рояля, к которому запрещает приближаться любой живой душе. «Ты расстроишь его», — шипит он, когда Гилберт приближался к чертовому роялю ближе, чем на пару шагов. Значит, то, что сам он расстраивает этим самого Гилберта, его и вовсе не волнует?! Гилберт клянется себе навсегда перестать разговаривать с Родерихом после таких заявлений — но это, разумеется, невозможно. Родерих мог не общаться с ним сколько угодно долго. Вот только Гилберт так не умел. Может быть, именно поэтому Гилберт так злится на глупости вроде шелковых галстуков и кружевных манжет. Родерих променял его на красивые вещи — так можно было бы заявить, если бы эта самая замена действительно состоялась. Вполне вероятно, Гилберт никогда не был для него так уж важен. С чего он вообще решил обратное? Родерих никогда не относился к нему с особенной теплотой. Гилберт кипятится собственным мыслям и хочет перебить весь этот фарфор, изодрать все эти отутюженные плащи — вот только это никак не поможет ему. В следующий раз, когда Родерих вздергивает нос, проходя мимо, Гилберт не удерживается и хватает его за верхнюю пуговицу и тянет совсем несильно — у него нет в мыслях причинить вред, но пуговица вдруг отлетает и тянет за собой нити, и на плаще Родериха немедленно появляется дыра. Гилберт ждет страшных кар на свою голову за эту провинность, но Родерих только краснеет, краснеет таким удивительно ярким оттенком, какого Гилберт никогда не наблюдал на его лице. Он так рад, что унес ноги живым, что не придает этому никакого значения. В следующий раз он застает Родериха в стоптанных сапогах. Вернее всего, они стоптаны уже давно, но никакая полировка уже не может скрыть этот вопиющий факт. — С тобой все в порядке? — интересуется Гилберт со всей возможной учтивостью и, конечно, получает в ответ презрительный взгляд. Когда Родерих поправляет рукава, Гилберт отчетливо увидел на одном из них заплату — неприметную, сделанную очень аккуратно и при этом пугающую — пугающую тем, что она может значить. Но Родерих все еще пьет чай из тонких фарфоровых чашек — только их число, кажется, сократилось уже в несколько раз. В его истершихся манжетах до сих пор золотые запонки. Гилберт злится. Злится еще сильнее, чем прежде. Он злится на Родериха за то, что тот ничего не рассказывает ему. Гилберту всегда казалось, что их вражда — напускная, просто глупое развлечение, что в настоящей беде Родерих обязательно придет к нему за помощью. Он злится на себя за то, что до сих пор не предложил эту самую помощь, слишком поглощенный своим разбитым сердцем. — Почему ты молчишь? — спрашивает он, когда замечает, что Родерих простужен: у него капает из носа и слезятся глаза. Немудрено, ведь он до сих пор носит свой глупый — теперь уже откровенно дырявый — плащ. Гилберт готов предложить ему свой, десятки своих, почему Родерих не просит — ведь они почти ничего не стоят, вернее — ничего не стоят, ведь Гилберт отдаст их безвозмездно, как отдаст многое, многое другое. Но Родерих ничего не попросит. Они оба знают, что не попросит. Гилберт продолжает наступать: — Почему ничего не говорил? Неужели моя помощь тебе так противна? — вернее всего, Родериху противна любая помощь, но не исключено, что его, Гилберта, в особенности. — И потом… ты же можешь продать рояль! — идея кажется ему почти гениальной, но Родерих смотрит на него очень мрачно: — Замолчи и не предлагай мне такого. — Я буду предлагать!.. — взрывается Гилберт, и вовсе не из-за нелюбви к чёртовому инструменту. — Зачем тебе вся эта позолота, и подсвечники, и расписные чашки для чая, если тебе нечего им запивать? — только сейчас он замечает, что щеки Родериха запали, а запястья — слишком тонкие; а это значит, что случайные слова, сказанные в запале, неожиданно правдивы. Гилберту хочется задушить его за упрямство и одновременно — устыдиться за недавно съеденные жирные колбасы, но ведь он не знал. — Ты не понимаешь, — цедит тот в ответ, но его руки отбиваются все слабее. — Не понимаешь. И никогда не поймешь. Это все, что у меня осталось. Почему-то этот ответ ранит, и одновременно Гилберт возмущен — вот же упрямец, как можно так оберегать свою гордость? Кто вообще решил, что это подходящий способ? Родерих смотрит на него вызывающе. Гилберт заметил слишком поздно, но ведь Родерих именно этого и добивался, разве нет? Разве нет? — Это совсем не так, — каждый в их мире удивится, узнав, что Гилберт способен говорить так проникновенно — и так тихо. Ведь он заметил… но слишком поздно и почти случайно. Неудивительно, что Родерих ничего не ждет от него. Что можно ждать от такого дурака, как он? Легче делать вид, что ничего не происходит. — Это не так, — Гилберт обнимает его, ожидая удара в нос или хотя бы хорошего пинка, но Родерих только мелко дрожит — чертов дырявый плащ. — Это далеко не все, что есть у тебя.