Как цветы на ветру

В первый раз Лайт выплюнул лепесток 7-го ноября 2004-го года, когда шел сильный дождь. Все началось с ощущения першения в горле, что-то раздражало его, как будто он криво сглотнул. Он пожал плечами, наполнил стакан водой и осушил его, поморщившись, когда попытался прочистить горло. Глоток за глотком, ощущение не исчезало. Странно — но Лайт смирился. Вероятно, у него начиналась лихорадка, ноябрь в Токио никогда не был особенно приятным, но у него не было времени, чтобы посвятить себя ей. Кира должен был построить свою империю, и физические соображения Лайта не были приоритетом дня. Поэтому он обмотал шею шарфом, записался на прием к врачу на следующие выходные, сходил в аптеку за лекарством от горла и вернулся в штаб. L остывал в могиле, поскольку работа, как оказалось, убила и его — претендовать на титул L было нелегкой задачей. И вдобавок ко всему, Ватари больше не было рядом, чтобы помочь им. Он поморщился — Рем была слишком увлечена, он никогда не желал смерти старику. Тот был весьма полезен — он мог бы снабдить его всеми данными и информацией, которые L собрал за свою короткую карьеру. И всё же ощущение царапанья и дискомфорта в горле не проходило. Даже обжигание чересчур горячего кофе не успокоило жгучего огня в горле, скребущего по его краю, словно что-то хотело вырваться наружу — сбежать. И вместе с царапаньем пришло ощущение, что его сердце бьется в груди, бьется так сильно, что казалось, будто его грудная клетка расколется надвое, чтобы дать ему вырваться. Днем 7-го ноября Лайт сидел перед компьютером. Толстый кашемировый джемпер прикрывал его горло, помогая сопротивляться ноющему желанию впиться ногтями в кожу, скрести и царапать, пока это неприятное чувство не исчезнет. Рядом с ним поставили дымящийся кофе, пускающий пар, который растворился в воздухе. — Лайт! — прервал его Мацуда, ворвавшись в кабинет. — Не мог бы ты взглянуть на эти файлы? Он почесал шею со смущённым выражением на лице — и Лайт подавил желание вздохнуть. Ему казалось, что смерть L — и мысли об этом всегда вызывали у него дрожь, которая казалась ему странной, хотя он не мог сказать, было ли это действительно удовлетворение — демотивировала полицейских, заставив их передать ему все файлы. Как будто он был колонной, которая удерживала их в вертикальном положении. Лайт слегка улыбнулся. Это было восхитительно иронично. Он взглянул на папки. Курсивом выделено имя L (Лоулайт, Лоулайт, шептал безумный голос, наконец-то мы его поймали, наконец-то, наконец-то) — фотография детектива, грубо приклеенная спереди. Едва заметная улыбка, невольно растянувшая его губы, запечатлела детектива в один из тех восхитительных моментов: пончик, обернутый вокруг пальца, язык, вытянутый, чтобы попробовать глазурь. — Я позабочусь об этом, — уступил он после секундного молчания. Мацуда благодарно улыбнулся ему и поклонился в японском знаке уважения и признательности, прежде чем уйти. Новый взгляд на фотографию — мрачный взгляд L (и глаза у него были не совсем чёрные, а просто тёмно-серые с черными кругами вокруг них, как будто он был в постоянном возбуждении) устремился к пончику. Улыбка на лице шатена снова растянулась против его воли. Горло обожгло. Лайт согнулся пополам от внезапного кашля. Его пальцы потянулись почесать воротник джемпера, губы раздвинулись, чтобы глотнуть воздуха. Его тело согнулось пополам, он закашлялся на грани обморока: несколько капель крови упали на пальцы, прежде чем желтые лепестки осыпали пальцы. Когда лепестки вышли, кашель внезапно прекратился, как будто в горле у него было пусто. Однако там всё ещё чувствовалось жжение, как будто он проглотил расплавленную лаву. Лайт вытащил из кармана носовой платок и вытер губы, сжимая цветы в кулаке. Должно быть, он проглотил один во время одной из своих прогулок. Это была Миса, которая собиралась рассмеяться.

***

Лепестки продолжали выходить на полу-регулярной основе. Один или два раза, особенно когда ночи были холодными и Миса прижималась к его спине, проводя ногтями по его коже. В такие ночи Лайт закрывал глаза, и светлые пряди исчезали, становясь темнее с чернотой мрака. По крайней мере, так он повторял себе. Однажды Миса удивила его. Он был в ванной, провел пальцем по изгибам челюсти перед зеркалом, прикоснулся пальцами к коже — почти удивляясь, что не видит пурпурной гематомы — такой совершенной, такой чистой. Его мысли разошлись, как это часто бывало. Лайту это не нравилось — не было времени чтобы тратить его на такие пустые рассуждения. Кира еще не победил, Кира ещё не был абсолютным, Кира ещё не был так почитаем, как должен был. У Лайта были дела поважнее, чем теряться в воспоминаниях. И всё же он это сделал. Когда он видел своё отражение, то представлял себя в то время, несколько месяцев назад, исследующим свое тело в поисках малейшего синяка, чтобы нанести мазь — почувствовать металлический привкус крови во рту, покрасневшие зубы и утопающие десны. Он помнил удары, ощущение твердого кулака на челюсти, ноги на грудной клетке — пыл и огонь, пылающие в черных радужках, его пламенные обещания «око за око, Лайт». И там у него горело горло. Оно сжалось, как кольца удава, сжалось вокруг его дыхательного горла, и он почти чувствовал их. Он почти видел, как лепестки поднимаются из легких ко рту, и когда кашель давал ему достаточно передышки, чтобы открыть рот в поисках воздуха, один или два желтых лепестка вылетали из его губ. Миса запаниковала, увидев кровь. Это был один из тех редких случаев, когда он повысил на нее голос, закричал, чтобы она убиралась отсюда и не входила, когда дверь, очевидно, была закрыта. Его тело согнулось пополам, а рука покоилась на умывальнике: единственная защита от падения. Большие голубые глаза Мисы широко раскрылись, наполнились слезами, и она попятилась. Сбежала. «Тем лучше, — подумал Лайт сквозь красную от боли пелену перед глазами, — тем лучше»… И лепестки снова осыпали его руку. Скоро он сможет собрать из них целую коллекцию.

***

Лайт никогда не собирался сообщать следственному отделу о своих… ботанических злоключениях. Весь смысл дела состоял в том, чтобы не выдать эту слабость, о происхождении которой он не знал. Он поспешил набрать в Интернете «кашлять цветами», но не нашел ничего удовлетворительного. Он пришел к выводу, что это, вероятно, как-то связано с обладанием Тетрадью Смерти. Но странным образом Рюк отсутствовал среди наблюдателей больше месяца. Миса уверяла его, что встречалась с ним несколько раз, когда была на работе, и даже несколько раз видела смеющееся лицо синигами, но не более чем на несколько секунд. Никогда не хватало времени, чтобы задавать ему вопросы — средство от этого состояния, которое, если и не смертельно, было довольно неподходящим. Лайт был готов заплатить несколькими ящиками яблок за лекарство. И тут Моги пришла в голову блестящая идея раскопать старые записи. Он рассмеялся, когда принес их, сказав, что это старые забавные эпизоды, которые он снова нашел, и что это поднимет боевой дух команды. Лайт поднял бровь — наконец-то несколько рассеянно приняв решение, когда увидел умоляющие взгляды остальных. «Как дети», — подумал он, веселье смешалось со снисходительностью. Они устроились перед одним из телевизоров, и Моги поспешил включить запись. Сначала Лайт немного рассеянно следил за видеозаписями. То и дело поглядывая на часы — своего верного союзника — он не мог позволить себе так отвлекаться. Ему нужно было ловить преступников, те должны были умереть. У него не было времени на попкорн и видеозаписи, это было ребячеством и отнимало много времени. И- «Лайт-кун не очень-то восприимчив к моим попыткам умиротворения.» «Извини, что я не в восторге от идеи набить себя чрезмерно глюкозной, промышленной, потенциально смертельной, диабетической пищей только для того, чтобы доставить тебе удовольствие — прикасаясь к этой вилке, которая валялась не знаю где, и зная, что ее не мыли по крайней мере десять месяцев, — когда ты только что сломал мне ребра.» «Я замечаю твою склонность к преувеличениям и твою восприимчивость. Вспоминая очень сильно детские черты, даже ребяческие, которые не без причины заставляют меня думать об индивидууме, которого мы пытаемся идентифицировать в течение нескольких месяцев». «В сотый раз повторяю, отказ от твоего отвратительного чизкейка не делает меня Кирой.» «Может, и нет. Но это делает тебя ребячливыми и отказывающимися хоронить топор войны. К тому же удивительно — ты склонен к новым вещам. Чувство, которое можно приписать слабым умам, в которых укоренился страх перемен.» «Должен ли я вести записную книжку со всеми прилагательными, которые ты мне приписываешь?» «У тебя в руках есть одна, гораздо более смертоносная книжка.» «Неужели? Ты хочешь быть записан в ней?» «Лайт-кун не в хорошем настроении.» «Какой сюрприз. Благодарю Вас, Шерлок Холмс, за это замечательное наблюдение.» «Я-» Конец фразы был замаскирован приступом кашля Лайта, внезапно сложенного пополам. Его глаза жадно пожирали бледное лицо, исчезнувшее с начала ноября, обводили контур носа, погружались в серые радужки, обращенные к ним. Очарованный. Поглощенный. И это ощущение тисков в сердце становилось всё сильнее, словно железная рука, которая схватила бы его пульсирующий орган своими ледяными пальцами, с удовольствием сжала бы за одно лишь желание увидеть, как орган трепещет между пальцами, умоляя о передышке. Чья-то рука легла ему на спину — больно. Протесты были заглушены его кашлем, огнём, который лился в его горло, от царапающего ощущения, которое мутировало в огненную волну: разрушительную. Сильная боль, которая заставляла его видеть мир в размытых пикселях, усыпала его зрение черными точками, в которых не было ничего реального. Рука скребла ему горло, ногти, оставляли следы на коже. Царапины, которые быстро заживут, не заглушали боль, как следовало бы. Лайт едва расслышал крики остальных, панические возгласы «Кира?» лежали в основе их интонаций, и ему захотелось рассмеяться. Кира? Как будто Кира был для него угрозой. Как будто это вообще возможно. Он судорожно вдохнул, ища воздух, чтобы побороть это чувство удушья. Он не был готов к смерти, не сейчас, не сейчас, когда ему нужно было так много сделать, стольких вдохновить — он, который был единственным, кто мог это сделать, он, который был единственным, у кого хватило мужества сделать это, очистить мир от тех нечистот, которые не заслуживали быть частью этого, которые не заслуживали благосклонного суждения. Кира был праведным божеством, и он будет судить тех, кто не соответствует правильным критериям, тех, чье влияние на планету не принесло ничего хорошего, ничего стоящего, ничего, что оправдывало бы то, что их жалкие души продолжают выживать. В середине ладони, на земле, на коленях: лепестки, даже луковицы цветов: и, несмотря на боль, наконец-то узнавание. Цветы полыни. «Алкоголь бедняков» — с горечью подумал он. И брызнули на цветы капли крови. Странная мысль пришла ему в голову. В конце концов, Кира истекал кровью, как человек. *** Шли месяцы, и здоровье Лайта постепенно ухудшалось. Однако он отказывался признаться в этом самому себе. Отказывался видеть темные круги, которые темнели под его кожей, всё больше выделяясь. Его челюсть становилась всё более выступающей, больше кости, чем плоти, усталость, которая, казалось, грызла его. Его движения становились медленнее, его размышления менее резкими. Рюк тоже появился. Он смеялся. Смеялся так сильно, что у него отвисла челюсть. Большой, ненасытный рот, который открывался в непрерывном «хек-хек», выкрикивая свой смех любому, кто хотел его услышать, отказываясь отвечать на вопрос. Рот закрылся, если бы не визг смеха, веселость обнажилась на губах, растянутых в бесконечной улыбке. Несмотря на яблоки, несмотря на мольбы, несмотря на гнев, Рюк отказывался отвечать. Он просто согласился на несколько слов. «Это болезнь Тетради Смерти, Лайт, я бы никогда не подумал, что кто-то вроде тебя может стать ее жертвой, хек хек хек» Лайт пролистал все страницы в поисках указаний, проглотил свое достоинство, чтобы спросить Мису, знает ли она что-нибудь. Ничего особенного — она пришла в восторг от этой идеи, нашла ужасно романтичным, что он выплевывает цветы. Она предложила вымыть их и собрать в букет или высушить и положить в подвеску, которую она будет держать близко к сердцу. Он изобразил слегка натянутую улыбку. Он поблагодарил её, но отказался. Какого черта. И эти проклятые лепестки, которые продолжали выплевываться, ими рвало. Лайт отказывался устанавливать логическую связь — воздерживался от мысли, что они выплевываются только тогда, когда его мысли тянутся к некоему детективу. Когда он начинал телефонный разговор и его называли L, когда его глаза тянулись к файлам, когда он запирался в комнате, чтобы просмотреть записи их совместного времени в наручниках. Он всегда выходил из этой комнаты с окровавленными руками и разорванным горлом от слишком сильного кашля.

***

Лайт пришел навестить могилу L. Это была белая гробница с высеченным в камне «Лоулайтом». Никакой эпитафии, и Лайт был уверен, что мужчина оценил этот жест. Не хотел бы, чтобы его сводили к простому предложению, к простым словам. Цветы полыни присоединились к букету, который он положил.

***

Кира убивал уже не так много, как раньше. Уровень преступности все равно снизился, все боялись Божьего суда. Передачи о королевстве Киры и его влиянии процветали. И… И у него больше не было сил писать новые имена, искать преступников, заслуживающих наказания. Они с Мисой больше не жили в одной квартире, она уехала на гастроли в Америку. Он настоял — и она согласилась, возможно, желая избежать того взгляда, который у него был. Возможно. Определенно.

***

Ниа только что заменил L в качестве его главного противника, и Лайт не был уверен, что это его волнует. Он выплевывал всё больше и больше целых цветов, ими рвало горстями, целыми партиями. Почти букеты, если он хотел иронизировать. Ему больше не нужно покупать букеты на могилу L., рассеянно подумал он, ему просто нужно встать перед ней, и его горло сделает свою работу. Обеспечило бы цветами. В последнее время он пил всё больше и больше кофе. Он топил его в сахаре который ненавидел. Сладость немного успокаивала жжение в горле, давала ему несколько секунд передышки. Но есть стало больно, стало трудно, еда была слишком грубой, слишком жесткой, слишком горячей против его раздраженной трахеи. Лайт потер глаза сидя перед монитором. Слегка улыбнулся. — Всё в порядке? — спросил Мацуда в четырнадцатый раз за день. У него было озабоченное выражение лица, которое Лайт ненавидел. То выражение, что он видел, отражалось на лицах всех сотрудников следственного отдела. Он улыбнулся. — Всё в полном порядке, спасибо.

***

Иногда Лайт не был уверен, что помнит его лицо. Была ли у него квадратная или более угловатая челюсть, были ли его глаза не черными в конце концов, бы ли ли его черные волосы вьющимися до конца или прямыми, как у него. Но он помнил слова, обмен репликами и в те дни всё дольше и больше запирался со своими видео и записями. Кончилось всё тем, что он свернулся калачиком на земле, его горло горело огнем и было окружено лепестками. Вечно эта проклятая полынь.

***

«Возможно, Миками не убьют цветы», — подумал он однажды. Он больше не писал в тетради. Он больше не чувствовал её силы. Может у него получится.

***

Всё шло слишком быстро, и ему казалось, что он всё упускает. Тетрадь, Миками, Ниа, изоляторная камера и… ветер стучал в висках, раненая рука прижималась к сердцу, и кровь капала, капала, капала большими бороздами, которые орошали землю. Лестница перед ним, его единственное логово, его единственное убежище. Он рухнул на землю, задыхаясь и впервые почувствовав, что может дышать. Смех захлестнул его горло, сжал внутренности и эхом отдался в грудной клетке. Горький смех. Горький, как те полыньи. Горький, как этот мир, который покинул его. Горький из-за Мацуды, этого предателя, из-за Ниа, который не заслуживал победы там, где проиграл L. Горький из-за Рюка за то, что тот не помог ему. Горький, как те цветы, как его цветы. И когда Рюк записал его имя и продолжал смеяться, этим ужасным смехом, этим жалким смехом, Лайт не умолял, как он сделал бы в другой жизни. Не плакал, не ползал, чтобы спасти свою душу. Он присоединился к смеху Рюка и улыбнулся, когда на ступеньках лестницы появился силуэт L. Он протянул ему руку, хотя прошло уже тридцать девять секунд. Рука Ягами Лайта, Спасителя мира и первого Киры, мягко опустилась на землю. Цветок полыни расцвел на его губах и добавил немного жёлтого к фиолетовым губам. А под когтями Рюка можно было читать: Ягами Лайт — болезнь Ханахаки.