Единственное, что не дает мне замерзнуть

— Она распространяется слишком быстро, Иджекил! — Перестань, мы об этом говорили. — Так не должно быть… Тебе всего восемнадцать, а волосы уже полностью белые. Это никогда не поражало людей так рано. Нужно что-то делать, или иначе, или иначе… — Ты не можешь что-то изменить, Дженнет. Только вот кто может — он не знает. И не уверен в том, что хочет знать.

***

У Иджекила дар свыше, и дар этот — родственная душа. В существование которой он перестал верить уже очень давно. Нет её и не было. Только вот болезнь родственных душ, которая уничтожала его изнутри с самого рождения, пытается доказать обратное. У Иджекила глаза, цвета благородного цитрина, вздёрнуты почти незаметной белёсой поволокой. У него волосы — серебро; последствие треклятого недуга. Для него благославление богов сравнимо с болезнью. И в существование лекарства верить не приходится. У Иджекила кожа рук сокрыта от любопытных глаз белой тканью перчаток; под ними — губитительно-красивый иней, пожирающий своим вездесущим морозом кончики пальцев и костяшки. Атанасия нежно смеётся и говорит, что и не догадывалась о том таком влиянии аристократичного холода на человека. Смеётся и пытается снять с Киля перчатки, чтобы согреть ему руки. Принцесса касается кончиками пальцев его запястьев, и Иджекилу показалось, что он сгорел. Так давно не чувствовать тепло и вспомнить, какого это, оказалось выше его сил. Атанасия удивлённо раскрывает глаза шире, когда юноша испуганно отшатывается от неё как от самого ужасного своего кошмара. « — Ох, Киль. Наверное, стоило спросить разрешения, прежде чем нарушать твое личное пространство… прости мне такую наглость» . Это не твоя вина, пойми. Не стоит делать это… правда, не стоит. Не нужно его жалеть.

Ты ничем не сможешь помочь, Атанасия. Он обречён.

Он дышал холодом, холод был внутри него. Оседал густым туманом в лёгких, царапал ноготком горло изнутри и становился частью его разума. Даже мыслил он остраненно; словно и его сердце стало кусочком сухого льда. Если бы Иджекилу сказали, что все его рёбра покрыты тонкой корочкой изморози, тот совсем бы не удивился. Эмоции становились пустым звуком. Окружающий мир совсем не грел, и даже солнце не приносило привычного тепла — лишь светило белым светом, как глубокой зимой. Ничего не чувствовать… В каком то изощренном смысле, Иджекил считал это очаровательным. А то, что в этом мире из снега и бесконечного холода, его согревала лишь Атанасия — пугающим.

Потому что одна мысль, одно её допущенние, что Принцесса — та самая, слишком опасная. Непозволительная роскошь.

Ведь у неё уже был человек, который являлся частью её жизни. Иджекил знал что Атанасия и Лукас — родственные души. Эти двое были постоянно вместе. Постоянно неразлучны. Принцесса тянулась к магу, как мотыльки тянутся к теплому свету. Может быть, она даже делала это неосознанно, просто в поисках того, что её согреет…

Откуда же ему было знать, что Лукас не мог видеть мучения Атанасии из-за постоянного холода внутри? Откуда Иджекилу было знать, что то тепло, которое она ищет в нём — всего лишь магия, что согревает её? Влюблённый идиот.

Поэтому Иджекилу остаётся малое — наблюдать за далёкой, но такой смутно родной Атанасией издалека. Поэтому Атанасии приходится отчаянно искать в чужих объятиях Лукаса фальшивое тепло, и не понимать, почему ей все ещё холодно. Поэтому Лукас тяжело вздыхает, и неслышимо, даже для стен дворца шепчет:

« — Остаётся надеяться, что эти идиоты признаются друг другу, прежде чем замёрзнут насмерть…»