Три ошибки, испортившие все

Гуанъяо соврал бы, если бы сказал, что встреча с Сиченем ничего в нем не всколыхнула, хотя врать для него стало делом привычки. Он врет всем: отцу, адептам, братьям, себе. Но он не такой, Хуань не врет, не нарушает правила, не готовит планы мести, Гуанъяо кажется, что он не способен на ненависть, что он состоит из всего хорошего. Его руки теплы и нежны, несмотря на все года заклинательства, его улыбка нежна и согревает, когда на душе тучи, его голос мягкий и успокаивающий. Он надеялся, что так будет всегда. Это было первой ошибкой. Второй ошибкой была вера. Он верил, что Сиченя это не коснется, что его план хорошо продуман и Хуань не пострадает, не должен пострадать. Этот сеанс игры на гуцине для Не Минзюэ начинался так же, Сичень сидел напротив Гуанъяо, он смотрел на него, а Хуань ловил взгляды и улыбался каждый раз, они играли без перерыва полторы палочки благовоний*. По помещению раздался звук разрыва струны. — прошу прощения, я случайно. — послышалось сразу же после, Не Минзюэ открыл глаза, Цзинь Гуанъяо поднял взгляд на Сиченя, что смотрел на свой палец, по его руке текла кровь из этого самого пальца, он замер. На гуцине было порвано две струны. — Эр-геге, не волнуйся, я могу продолжить самостоятельно, тебе следует залечить палец — в зале чувствовалась напряженность. На фразу послышалось тихое «конечно» и гуцинь заиграл снова. Цзинь чувствовал на себе чужой взгляд, он начинал паниковать. — Он понял, что я играю не ту мелодию? — эта мысль первой пролетела в его голове. Никто из них не ожидал нападения, Яо не ожидал, что его звуковой волной отбросит к стене, он поднял взгляд на Сиченя, струны гуциня в его руках окончательно порвались, он отбросил его в сторону и схватился за меч в его глазах ни капли узнавания. Прежде чем Гуанъяо успел что-то сделать Не Минзюэ схватил его и не позволил подойти к Сиченю. — Не подходи. — сказал грубый голос, наблюдая за мужчиной в белых одеждах, что размахивал мечом, его волосы сбились, лента съехала, глаза смотрели одичало, как на врага. Все было как в замедленном действии, они видели как умирает Сичень, но ничего не могли сделать. Они видели его кровь из глаз, носа, ото всюду, лязг упавшего меча отдается звоном в ушах, то как Сичень хватается за волосы, тянет их, мотает головой, то как его шатает, а после его падение на колени, его окрававленые одежды и отчаянный крик после будет сниться им в кошмарах до конца жизни. На крик прибежали слуги и Не Хуайсан, они увидели тело, увидели как глава клана подходит и закрывает глаза побратимому, увидели как Лянь Фан Цзунь с ужасом смотрит на тело, видели как в глазах застыла вечная скорбь. Он вернул Сиченя, да он был лютым мертвецом, да он начал красить его, чтобы скрыть что это Сичень и что он мертвец, но он вернул, потому что Хуань нужен ему. Но это был не он, не тот Сичень которого он помнил. Его руки были холодными и грубыми, он не улыбался дабы не запачкать все вокруг дурной кровью, голос был сиплым и хриплым, потому что он долго молчал. Их взаимодействия были прежними, как будто Сичень и не умирал вовсе, но это был приказ самого Гуанъяо. Каждую ночь он чувствовал, как край его кровати становился тяжелее и как его укрывают после долгого дня, который каждый раз заканчивался сосудом вина. Закрывая глаза он каждый раз видел ту самую картину, но просыпаясь на утро, он находил себя в нижней мантии, а одежду аккуратно сложеной у ширмы. Мэн Яо сходит с ума, ему мерещится, что мертвые глаза напротив говорят ему «зачем ты так поступил со мной? Как я тебя обидел? Ты настолько сильно меня ненавидишь?». Он не может слышать привычное когда-то «А-Яо». Он ударил Сиченя по руке, когда тот хотел укрыть его, он накричал и прогнал прочь. С тех пор Лань Сичень его не касасался без прямых приказов и не называл «А-Яо», только «Господин Цзинь» Теперь когда он касался его лица Хуань не клал руки поверх его, держал их перед собой и мертвыми глазами смотрел, что его господин будет делать дальше. Это стало последней каплей. После всеобщего признания в грехах совершенных кланом Цзинь, Хуань находит мертвое подвешанное тело и снимает его. — прощай, А-Яо.