Ангел, спаси

      — Вы звали, о Великий? — смиренно склоняет голову, показывая своё внутреннее волнение лишь легким тремором облакотного оперения. Впервые его вызывают в этот пышущий космической энергией кабинет. Впервые предстаёт его взгляду Шепфа, доступный взору тех, кому он доверяет, кого выбирает сам и воспитывает по своему подобию. Первое задание в роли Хранителя, да какого! Хранителя самого ценного, что есть у Шепфы, того, чем он дорожит, что оберегает и любит каждой клеточкой вселенского масштаба сердца владыки Рая, Земли и Ада — его детей.       — Да, сын мой, можешь входить, — незаметная улыбка трогает уста, стоит Властителю повернуться к своему верному белокрылому. Верхняя пуговица рубашки давит обязанностью, ни одной волосинки не торчит из темной, как само небытие, головы. Все равно, гладко, так, как того требуют негласные талмуды законов Небес.       Подходит ближе, но Шепфа снимает все условности, жестом предлагая подойти к шкафу, подпирающему потолок. На полках ровными рядами стоят искрящиеся, переливающиеся жемчужным сиянием крохотные баночки. Их сотни, если не тысячи, в стеклянном заточении, где все они перешептываются друг с другом о том, что сами пережили. Том, чего ещё не было, и том, чего никогда не настанет. Словом, о вечном.       — Тебе нравится? — лукаво спрашивает у ангела, которого, верно, покинул дар речи. Глаз не хочет отрываться от магических сосудов, и тот лишь кивает, откровенно разглядывая, любуясь недоступным взгляду простого сизокрылого непризнанного ни одной из сторон.       — Выбирай, — вновь доброта, тепло в каждой букве.       — Разве их не назначают? — голос чуть дрогнул, сомнение и робость противным ветром полоснули по хрупкому сердцу.       — Да, ты прав, — величавый кивок, — но ты, Люцифер, другое дело. Кто мог подумать, что сын самого Сатаны предпочтёт Адскому трону небесный чертог и служение непостижимому?       Упоминание отца кольнуло дальние воспоминания, все ещё отдававшиеся дикой болью.       — Прочь из моих владений и не смей возвращаться сюда, покуда я здесь Власть!       — Но…       — Если через десять минут во дворце найду хоть одно твоё белесое перышко — узнаешь гнев Ада, — шипит, вперивая уголь взгляда во вмиг ставшего предателем, Иудой. — Растил сына, преемника, воина, а получил сущего ангелка… Уходи.       — Простите, но я не достоин этой чести. Я ничем не лучше сотни других твоих сыновей, Властитель. Во мне нет ничего особенного, не нужно такого отношения, — безэмоциональной скороговоркой проговаривает, рассматривая мрамор пола, что даёт глазам отдохнуть от суеты других помещений.       — Похвально, — ядовитый укол просачивается сквозь мнимое одобрение, значит, первое испытание пройдено. — Хорошо, раз не хочешь, то твоя полка нижняя, третий ряд, семнадцатая.       Пару движений, поиски, и вот, в его широких ладонях то, ради чего он сюда пришёл. Смысл жизни отныне и до того, как душа пройдёт весь предначертанный путь.       — Хочешь что-то узнать? — залюбовавшись своим сокровищем, изгнанный из Ада не сразу понимает, что обращаются именно к нему.       — Да, — аккуратно вертит, смешивая искрящийся осадок с волнами, что накатывают одна за другой, — сколько?       — Ограничено, как и все на Земле, — никаких ответов, лишь новые загадки. — Ступай. Ей уже пора.       Несмело подходит к главному артефакту сакрального места — широкой воронке, куда помещаются души, что следом находят себе тело.       Вязкая жидкость на удивление просто покидает стенки сосуда, заполняя всю полость. Сверху образуется материя, светящаяся и шарообразная, приобретая черты новорожденного. Вернее, новорожденной. Красная, в белом налёте, только-только приземлившаяся на эту неспокойную землю. Тихий чих, а после крик. Плач отчаяния, боли, обреченности. Осознания собственной участи. Безнадежности.       «Вики Уокер» красуется в медицинской карте рядом с красной отметкой о смертельном диагнозе. Какие-то латинские символы, невнятный врачебный почерк или тусклое освещение — неважно. Белые стены станут вторым домом, лекарства вместо пищи, горькие микстуры, что хоть как-то должны смягчать боль, но все это будет чуть позже. Пока только детский вопль, плач раненого зверя, первые вдохи и несмелые выдохи.       — Отныне и до окончания ее жизни ты один будешь следить за ней. Она сама призовёт, когда нужно будет, сам можешь только наблюдать, ведь главное в деле…       — Не навредить, — вместо него заканчивает Люцифер и, откланявшись, покидает кабинет.

***

      — Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста! — причитает, криво сложив ручки, вызывая на его лице грустную полуулыбку. Он видел, как она растёт, как развивается семечко, посаженное в плодородную почву. Первый шаг, поворот, бег… Все так волшебно, так просто и приземлённо, что невозможно оторваться. Годы все идут, сменяясь один за другим, а он лишь безмолвный наблюдатель, не смеющий внести свои правки.       — Я сказала нет, а это значит…       — Нет, я знаю, но ма-а-ам!       Хлопок дверью служит ответом девчушке с васильковыми глазами. Снова одна, снова те же давящие стены, снова круговорот событий, что повторяются-повторяются-повторяются. Тонкая, словно крыло бабочки, кожа хрупка так, что не поранить её, увлекшись игрой, невозможно. Руки затянуты бинтами, что сменяют друг друга при ежедневной перевязке, кровавые пузыри на стопах, страшные везикулы ноющей россыпью украшающие детское тело.       Одиночество не гнетёт, боль, увы, не отступает. Тянущая, режущая, неостановимая. Она просто есть, соседствует неподалеку, смотрит за каждым неловким движением, взглядом, искрами отдаваясь пред холодными глазами.       Ручки подрагивают, но продолжают перебирать платья куклы, выбирая, какое же сегодня надеть. Белое с пышными рюшами, рукавами-фонариками, шелком ласкающее бежевый пластик, или маняще-фиолетовое, отдающее в лиловый с сетчатыми вставками? А, может, то, для особого случая? Похожее на свадебное, но легче, с вырезом на бедре и открытой спиной?       — Лаура, какой тебе больше нравится? — разложив самодельные наряды в ряд, спрашивает малышка.       Минутная пауза — ответ, которого никто не слышит, и вновь актерская игра:       — Не знаешь? Вот и я в сомнениях. Может, кто-нибудь сможет помочь в таком нелегком деле? Одной тут никак не справиться…       «Мама должна прийти, она услышала, точно слышала, что нужно подойти. Сейчас-сейчас», — надежда с каждой секундой все угасает, оставляя после себя едва тлеющий огонек искренности, доверия.       — Вики? — незнакомый голос разрезает тишину, заставляя девчушку вздрогнуть и обернуться к говорившему.       Молодой человек, от которого исходит странное тепло, стоит у двери комнаты, нерешительно замерев в проходе. Не сдержался, пришёл, услышав тихий зов. Графитовые волосы, чуть бликующие в тусклом свете одной, еще держащейся, лампочки, строгая рубашка и доброжелательность во взгляде. Несмотря на предостережение матери не общаться с незнакомцами, Виктория все же подаёт голос:       — Да, а вы кто? — недоверчиво щурится, подобно котёнку, заставляя уголок губы Люцифера дернуться вверх.       — Это не важно, — неуловимо мягкое и успокаивающее пробивалось сквозь кажущуюся твердую оболочку, накрывая пуховым одеялом. — Ты, кажется, звала меня, нет?       — Так Вы услышали? — неверящий шепот, переходящий в тягостное раздумье. — Но как?       Два шага по ворсистому ковру, и он сидит меж выложенных в неизвестном порядке платьев для пластиковой принцессы.       — Знаешь, мне нравится это, — указывает на кремовое, самое шикарное, неподражаемое, лучшее. В его темных глазах плещется забота, которую он готов безвозмездно дать этой маленькой девочке, ведь это и есть его миссия, цель, из-за которой он покинул небесный чертог.       Найдя решение из столь серьезной проблемы, она, шустро сориентировавшись, продолжает игру. Вот Лаура путешествует в один край ковровой долины, там на нее нападают дикие еловые ветви, разноцветные гирлянды которых способны оплавить самый стойкий металл. Потом идет к Горе Драконов, забирается на кресло, проводя с местными гномами дипломатические приемы. После следует за белым кроликом туда, откуда обычные люди не возвращаются, но Лаура, естественно, исключение, а потому дальше ее ждут заснеженные равнины, где на сотни метров не встретить человека.       — А где твоя мама? — с опаской спрашивает Люцифер, притормаживая полет фантазии крошки.       — Там, за дверью, — не отвлекаясь от неземных приключений куклы, отвечает Вики.       — Подождешь меня две минуты?       Кивок, обмен взглядами, и он поднимается, покидая комнату, направляясь к загадочной двери, на которую указала Вики.       Слой пыли, замеченный еще в детской, не становится меньше, вопреки ожиданию ангела. Темноту пространства разрезает лишь жесткий электрический свет, идущий с экрана телевизора. Диктор, сверяясь с бумажкой, ровным голосом вещает новости, пока мама девочки смотрит сквозь него немигающим взглядом. Карминовые глаза зорко подмечают детали: кучи пустых коробок, которыми завалена комната, порванные бумажки, холод, ощущаемый кончиками невидимых крыльев, маячащих за широкой спиной. Грудь женщины неспешно вздымается, в мыслях неразборчивый ком и розовое облако ваты одновременно, куча и ни одного дела, бесконечная усталость и апатия, красной нитью проходящая через каждый вдох.       Копаться в головах родителей своих подопечных несомненный перебор со стороны хранителя, но Люцифер нисколько не жалел о сделанном выборе. Ни в одной, даже самой мимолетной думе о девочке с глазами из светлых вод моря Уэдделла. Ни сожаления, что она сейчас одна, ни малейшего упрека, ничего. Зигующая, страшная пустота смирения, выделенное «Это на всю жизнь», хотя в сущности и не жизнь вовсе. Сплошные слезы, боль, повязки…       — Вики, — вновь садится в позу лотоса, привлекая внимание играющей, — смотри. Давай с тобой договоримся, хорошо? Если тебе плохо, больно, кто-то обижает или что-то подобное, то ты просто мысленно зовешь меня, поняла?       — Зачем мне тебя звать? — чуть наклонила голову, отложив куклу в сторону.       Он, боясь навредить, едва заметно касается подушечками пальцев костяшек, передает один-единственный импульс: «Так надо».       — Просто скажешь, как это было сегодня, да?       — Да, — шевелит одними губами, кивая и благодарно улыбаясь. Теперь не так одиноко, не так страшно. Он ведь всегда рядом, поможет, поддержит, придёт. Должен прийти. В этом сомнений нет.

***

      — Что произошло? — опускается перед ней на колени, чтобы быть одного роста с девочкой, задыхающейся от слез. — Расскажи, Вики.       Стоит в закутке около главных ворот школы и роняет бриллианты в первые осенние листья. Первый поход в школу, и, не успела она перейти порог, как чувства взяли вверх.       — Я им не понравлюсь, они уже не хотят дружить, дальше будет только хуже, — растирает по щекам капли пальцами, оставшимися без ногтевых пластин. Трёт глаза, раня кожу, добавляя в коктейль неуверенности усиливающуюся боль.       — Тише-тише, успокаивайся, — тёплым дыханием освежает лицо, убирая ее руки. Опухшие, заплаканные глаза не спасёт, но хоть немного оттенит красный нос-пуговку. — Ты ещё не пробовала с кем-нибудь подружиться?       — Нет, они все шарахаются, будто от прокаженной, — глотает обиду, постепенно приводя дыхание в привычный ритм. — Не получится, все зря.       — Не говори так. Я что-нибудь придумаю, подожди здесь.       Поворачивается, оставляя уже практически успокоившуюся девочку один на один со страхами, и быстрым шагом идёт внутрь. Невидимый, он ловко маневрирует меж подростками всех возрастов, лавируя и избегая столкновений. Ее класс общительный, дружный, стоит только послать одному из учеников правильный импульс, как…       — Вики? Уокер? — маленький мальчик подходит к оставленной девочке.       — Да, — чуть приподнимает уголки губ, — а тебя как звать?       — Роберт, — протягивает руку, но тут же ее убирает в карман. — Но ты можешь звать меня Тэд.       — Как Банди? — усмехается собственной шутке.       — Надеюсь, что нет, — ослепительно улыбается. — Мы же одноклассники.       — Похоже на то.       — Пойдём в класс, уроки скоро начнутся, — лукаво стреляет глазами, пленяя маленькое, такое же тонкое и хрупкое, как и ее кожа, сердце девочки раз и навсегда.

***

      Небесный чертог содрогается от его громоподобных шагов. В покоях нельзя летать, но так хочется размять крылья, взмахнуть величавым оперением, познать прелесть невесомости и свободы, да и скорости бы это значительно прибавило.       Центральная арка, поворот, первое препятствие пройдено. Он стоит там, откуда все началось. В истоке всех начал, вселенских миров космического масштаба. Долгий вдох и череда короткий выдохов, кои не остужают, а лишь разжигают бушующее внутри негодование. Два почтительных удара и распахнувшаяся до ответа дверь.       — Почему? — выдыхает Люцифер, смеряя взглядом фигуру в белой мантии.       Шепфа даже не поворачивается к нарушителю покоя, лишь ставит колбочку в шкаф, запечатывая створки рунами.       — Почему? — все не сгибается он. — Почему ты позволяешь одним страдать каждый миг своей жизни, а другим все подаёшь? — непониманием пропитано каждое слово. — Почему одни не спят ночами, исходят в стенаниях, не знают покоя, а других ты превозносишь просто по факту рождения? Ты же любишь всех своих детей одинаково!       — Ты прав, — стоя спиной к ангелу, кротко соглашается Владыка.       — Но ведь это не так! Ты показываешь это действиями. Условия не равны, кому-то достаётся все, а другим ничего. Почему ты так жесток, Владыка? — в сердцах восклицает Люцифер, пропуская каждый осколок речи через себя. Резкая боль пронзает так, что перед глазами встают мириады сотворенных звёзд. Сильнее сжимает челюсти, чтоб не взвыть, и поднимает взгляд на повернувшегося.       — Все сказал?       — Нет.       — Но мне хватило услышанного, — задумчиво поправляет идеально уложенные перья. — Что ты собираешься предпринять?       — Дать ей то, чего она жаждет.       — Исключено, — категорично ставит точку, заставляя ангела содрогнуться. Идти против Шепфы равно идти против Небес. Против своих же. Пусть.       — Но я сделаю это, во что бы то ни стало. Она не может, это издевательство, вечная пытка, игры в догонялки со смертью.       — Тогда прощайся с Небесами. Ты больше не Ангел-хранитель, — бросает Шепфа в спину уходящему, что уже хлопнул дверью и направился прямиков в водоворот. На землю. К Вики Уокер, что в который раз молитвенно шепчет: «Ангел, спаси».

***

      Полная ванная с ароматической солью, свечами, лепестками роз. Во всем доме выключен свет, мама до полуночи на работе, а Вики решилась. Сегодняшний разговор помог ей принять решение.       — Тэд, слушай, — темнота подсобки давит, а слова застревают в горле, — я очень давно хотела тебе сказать. Ты самый близкий мой друг, опора, ближе тебя у меня, пожалуй, и нет никого. Не думай, что это просто слова, я все осознала уже очень давно, возможно, ещё в день нашей первой встречи. Помнишь, тогда ты был зеленоглазым мальчонкой, а я просто потерявшейся девочкой. Любой мог бы пройти мимо, но ты… Остановился, помог, а потом не расставался, таская всюду с собой. Я тебе очень благодарна и хочу сказать, что… люблю тебя.       Едкий смех, пулеметной очередью ранящий в сердце, ядовитые комментарии и насмешки все ещё звенят по барабанным перепонкам, заставляя сжиматься на полу в позу эмбриона. Холод, одиночество, боль — вечные спутники.       По одной ноге заходит в приятно пахнущую лавандой воду, погружая тело в негу. Эрозия и множества пузырей заставляют прикусить губу, а слезу безмолвно скатиться. Рубцы, покрывающие все тело, не так заметны в мутной воде, как в прозрачной. Лопнувшая кожа мертвой шелухой свисает на локтях, стопах, коленях. Спиной облокачивается на светлый акрил и поднимает глаза к потолку.       Чувств нет, груз вывалился на грудь, нещадно тараня податливую оболочку. Голова погружается в пучину соли, накрывая ее полностью. Пузырьки один за одним выдыхаются, голова начинает кружиться от недостатка воздуха. Темнота сменяется яркими вспышками, а чужие руки резко поднимают из воды.       — Вики! Совсем из ума выжила? — безразлично смотрит на перекошенное от гнева лицо, даже не поведя бровью в его сторону.       — Зачем ты пришёл? Я не звала.       — Затем, что должен был. Пойми, ты не должна этого делать. Любая жизнь лучше смерти.       — Да ну? И об этом говоришь ты? Бессмертный? Переживший тысячи, если не миллионы жизней? Не тебе учить меня жить. Ты не представляешь, через что я прохожу каждый день, как мне плохо и больно, — сжимает край ванной, глядя на ходящую ходуном гладь воды. — Я хочу, чтоб все это кончилось.       — Ты уверена в своём решении? — строго смотрит Люцифер, заранее зная ответ.       — Да.       Как по щелчку на ней появляется одежда, а он берет за руку, аккуратно и нежно, и выводит из комнаты, из дома, на улицу. Все в тягучем молчании, что был не способен прервать ни один из них.       — Ничего не бойся, с тобой все точно будет хорошо, поняла меня? Несмелый кивок.       — Ты молодец, Вики. Ты все сделала правильно, — успокаивающе гладит по голове, вознося ее в пространство невидимой точкой. Она несётся сквозь облака туда, в Школу, глубокая ночь ей становится лучшей подругой, а воздушный дракон, на спину которого она приземляется — номером на одну ночь.       Только увидя свой дом внизу, она осознала, что все, наконец, закончилось.

***

      Снег кружится в воздухе, медленно оседая на твердь земли, озаряя ее мягким, холодным покрывалом из хлипеньких снежинок. Следы замечаются так, будто минуту назад здесь не стояли люди в тёмных одеждах, лишь небольшой свежий бугор промерзшей земли и плитка, возвышающаяся над ней. Новая, свежая, только что водруженная.       Он ждал в тени пока последний неравнодушный отойдёт, чтоб самому попрощаться с той, что была под опекой. Той, что показала, почему важна жизнь. С той, которой он не мог не повиноваться.       «Вики Уокер» выгравировано на граните — даже снежинки не хотят тревожить покой камня. Не хотят оседать и таять под строгим взором алых глаз.       — Ты была прекрасной. Лучшей из всех, Вики. Прости за эту жизнь, будь моя воля… Ты сама видела всё, знаешь, незачем оправдываться, — колени сгибаются, а ладонь сама тянется к земле, но замирает в паре сантиметров. Рваный выдох сомнения, и он поднимается. — До встречи в будущем, Уокер, — отряхивает чёрный костюм от снега, окидывая место долгим взглядом.       На языке крутится тысяча «прости», но он отворачивается от мозолящего глаз камня. Руки покоятся в карманах, взгляд прояснён. Шаг. Первый, второй. Он удивляется, оставляя после себя на земле кроваво-багряные перья, пропитанные слезами и болью, мучениями и страданиями.