Шестьдесят минут до конца света

— Принимая во внимание все вышесказанное, миссис Ётун, я все же настоятельно рекомендую вам рассмотреть коррекционную школу. Часы на стене громко стучат, отдаваясь эхом в затылке. Большая стрелка на слонике, маленькая — на крокодильчике. Пять-ноль-пять. Анге следит за движением птички на маятнике. Кажется, она и сама так же колеблется, вперед-назад, вперед-назад, без смысла и прогресса. Вот уже пять-ноль-шесть. Через пятнадцать минут у Хелли потечёт грим. Через полчаса Фрир начнёт беситься от голода. А через час действие флумазенила закончится, и тогда Йорм… — Миссис Ётун, вы слышите меня? Анге поднимает глаза: — Мисс. — Простите? — Мисс Ётун. После развода я взяла девичью фамилию. Анге ерзает на детском стульчике. Розовый пластик болезненно скрипит. Здесь, окружённая разноцветными крошечными столиками, она еще большая великанша, чем обычно. Будто случайно зашла в коробку с мебелью для Барби. Мисс Ульссон улыбается. Среди этого царства икеевского детства она — веселый жёлтый гномик: юбка с подсолнухами, цыпляче-пушистый жилет, большие пластиковые бусы, словно нанизанные на ниточку желтки. Улыбка, такой же инструмент, как линейка или указка. И только глаза с болотной гнильцой. Хелли зовет ее «мисс фальшивая сучка», и даже подзатыльники не помогают. Пять-ноль-восемь. Пора уходить, но мисс Ульссон не затыкается. — Мисс Ётун, для нас важен каждый ребенок, мы видим потенциал, развитие, осознаем важность индивидуального подхода. Но безопасность детей — это приоритет, вы же понимаете. Подобное поведение недопустимо.  Анге смотрит на соседний стульчик, где оскалившимся зверенышем сидит Фрир.  — Как это произошло?  — В столовой к нему подошел мальчик… — Фрир не любит, когда к нему лезут во время еды… — Пять швов, мисс Ётун! Пять швов пришлось наложить, вы бы видели, сколько крови… — улыбку наконец-то отключило, и теперь видно, какие у мисс Ульссон злые глаза.  У Анге сосёт где-то под ложечкой. — Да-да, я все оплачу, — она суетливо поднимает с пола сумку, прижимая старое пятно от кетчупа к животу. — Кому мне… — При чем здесь деньги! Он вцепился в мальчика зубами! Как животное! — Мисс Ульссон одергивает жёлтый жилет, поправляет бусы — и переключает тумблер улыбки на «Включено». — Поймите, мисс Ётун, «В будущее с надеждой» для нашей школы — не просто лозунг, это миссия. Ну вот скажем… Каким вы видите будущее ваших детей?  Анге поджимает губы. Косится на Фрира в зелёном стульчике. Тот стискивает кулаки со сбитыми костяшками и колюче смотрит из-под взъерошенной чёрной чёлки. А сзади, за матово-белесой дверью, угадываются два силуэта: инвалидное кресло и тоненькая девочка с косичками и в мятом школьном платье.  Каким Анге видит будущее своих детей? Анге старается не смотреть. Мисс Ульссон перехватывает ее взгляд и морщится сквозь улыбку. — Послушайте, мисс Ётун, я понимаю, вам нелегко… с такими детьми, — она давит из себя «такими», будто гной из прыща. — Какую помощь оказывает ваш бывший муж? Анге нервно выдыхает. Маленькая стрелка на львенке. Пять-десять. — Мой бывший муж… Его и приставы-то не нашли, куда мне. — Но что-то же с этим нужно делать. Взгляните правде в глаза: вы не справляетесь. — Ну что  вы, — почему-то оправдывается Анге. — Просто с двумя работами тяжело успевать еще и с детьми. Но мы очень даже справляемся. Ребята мне во всем помогают, мы такая команда… Из-за двери доносится ругань, слишком забористая для первоклашки. — Мама, Йорм опять воняет! Щеки горят, будто это Анге сейчас первоклашка и завалила свой первый тест. Грустную улыбку мисс Ульссон хочется соскоблить овощечисткой.  — Вы же сами видите… — мисс Ульссон разводит руками. — Фрир постоянно голодный, дети жалуются, что он клянчит у них еду. Хелли таскает у девочек заколки. Вчера миссис Хьярд говорила, у ее дочери пропала блестящая ручка с Микки Маусом. Доказательств, конечно, нет, но… Пять-пятнадцать. Конец света все ближе — и внутри бурлит какая-то горячая жижа. Анге вдруг плевать на жёлтого гномика с гнилыми глазами.  — Ах доказательств нет? — пыхтит она, подхватывая сумку. — Тогда зачем вы мне это вообще говорите? Она поднимается, с силой отдирает с зада застрявший розовый стульчик и хватает Фрира за руку. — Пойдем. — Мисс Ётун, мне придется обратиться в службу защиты детей! — Да хоть в Гаагский трибунал, — кидает Анге и шипит у дверей: — Фальшивая сучка.

***

— Я не буду с ним сидеть. — И я не буду, он воняет. — Не говорите так про брата. — Он воняет-воняет-воняет!  — Меня от его яда тошнит. Ветер подвывает, и Анге странно, что она еще не заголосила в унисон. Она привычно стирает зелёную слюну у Йорма с подбородка и проверяет крепежи, фиксирующие кресло в машине. Пять-двадцать. Половина лица у Хелли блестит и просвечивает синим, но пока еще терпимо. Волноваться еще рано.  А Анге все равно волнуется. Но это все чертов ворон сегодня утром. У Анге чуть сердце не скукожилось, когда она увидела пернатую тварь на подоконнике. Все казалось, что-то высматривает. Но ведь глупо, она даже не уверена, что это был именно ворон. У нее вообще на фоне этих диких пряток развились паранойя и орнитофобия. Надо успокоиться. Нечего трястись. Голова потихоньку раскалывается, будто кое-кто заехал по затылку молотом. — Так, Фрир — назад с Йормом, Хелли — со мной. — Почему? — Потому что я так сказала. Гравий шуршит под шинами. Какое-то время в машине тихо, слышно только натужное дыхание Йорма.  — Шшшп-шссс. Шшшп-шссс… Вечный саундтрек. Анге смотрит в зеркало заднего вида. Если Хелли — грозная принцесса, а Фрир — задиристый щенок, то Йорм — нежная бабочка без крыльев. Любимый маленький мальчик, с черными змеистыми кудряшками и длинными ресницами. Со смешным носом и тоненькими ненужными ручками и ножками.  Йорм перехватывает взгляд и неумело улыбается. Из уголка рта течет зеленоватая капля. — Шшшп-шссс. Шшшп-шссс… Это нормально. Он так всегда. Время еще есть. Она успеет дать противоядие. Как? Ну как она могла забыть инъектор дома? А все из-за Хелли. Девчонка однажды уже стащила гладкий блестящий приборчик, а он, тварь, стоит как три месячные зарплаты на двух работах. Вот Анге и стала припрятывать его вместе с ампулами в запирающийся шкаф. Но когда что-то запираешь, об этом легко забыть. Она и забыла. Вспомнила посередине дороги — и вернулась бы, если бы истеричный звонок мисс Ульссон про кровь и пять швов не сбил с мысли.  А теперь вот на часах пять-тридцать. Но полчаса еще есть. Они успеют. Анге еще раз окидывает взглядом детей.  — Мы семья, — говорит она сухо. Фрир стонет, Хелли закатывает глаза, но оба отзываются, как заучено. — Мы семья, — повторяют они уныло, нестройно, будто подпевка в церковном хоре, которой слишком мало заплатили. — Мы команда, — говорит Анге жёстче. — Мы команда… — Мы справимся вместе, мы… — Не пинай меня! Мам, он опять пинается, — Хелли запускает во Фрира чем-то блестящим. Оно немедленно прилетает ей обратно. Анге присматривается и дёргает в злости щекой. Это голова гребаного Микки Мауса. — Хелли, какого черта ты стащила ручку? — Потому что Ингрид — сучка.  — За языком следи. — Ну фифа. Вечно хвастается, куда ее родители сводили и что купили. В выходные они во французском кафе ели эклеры. Я спросила, что это такое, а она как давай смеяться. Ну я и разозлилась. Чего смеяться-то? — Хелли берет ручку, зло кликает Микки Маусу по голове.  — Завтра вернёшь. — Что такое эти сраные эклеры? — Пирожные с кремом. — Я есть хочу, — отзывается сзади Фрир. Кто бы сомневался. — У тебя сэндвич в рюкзаке. — Уже съел. — Там два. — Так я два и съел. Чтоб тебя. — Мы скоро будем дома. — Я хочу сейчас. — Подождешь. Сопение становится ворчливым рыком. В такие моменты Анге благодарит богов за ремень безопасности.  Дождь барабанит по стеклу. «Вжик-вжик», — мельтешат дворники. Опять маятник — движение, из которого не вырваться. В голове пульсирует, нарастает боль, теперь расползается в виски, давит изнутри на глазницы. В машине влажно и душно, руль скользит под пальцами. Анге включает радио, крутит рычажок, но из-за непогоды вместо музыки — белый шум. Значит, будут слушать привычное. — Шп-шссс, шп-шссс… Хелли кряхтит, мусолит пальцами щеку, соскабливая грим. — Не три. — Я хочу умыться. — Потерпи до дома. — У меня вся кожа зудит. — Покажи. Хелли поворачивается, и Анге чувствует, как от ужаса хочется свернуться калачиком и забиться под сиденье. Хелли теперь совсем похожа на труп с косичками. Синяя половина лица вспухла и пошла багряными пятнами, кожа блестит в подтеках телесного грима. — Я говорила, не надо было новую краску так толсто наносить. — Я хочу смыть. — Хелли резко оборачивается, замахивается рюкзаком: — Еще раз пнешь, и я тебя… Фрир делает большие глаза и смеется: —  Ну ты и уродина. — Мама! — Фрир, помолчи. Ничего не уродина. Нормально все. — Я хочу смыть! — Где? Тебе нельзя выходить, а если увидят? Не три! Не хватает дыхания, пальцы крупно дрожат. Как же болит голова. — Шп-шссс, шп-шссс… — Я не могу, все чешется! — Я голодный! В глазах двоится, Анге ничего не видит… На часах… сколько на часах?  — Не пинай меня! — Уродина! — Мама! — Шп-шссс, шп-шссс… — Заткнитесь все! — вопит Анге так, что в машине звенят стекла.  Она выкручивает руль, шины скрипят, Анге бесшумно воет. Свернув на обочину, она сжимает руль до рези в пальцах, открывает рот и выкашливает беззвучные рыдания. В глазах больно и сухо. Вокруг темно. В небе, кажется, выключили свет. Дыши-дыши-дыши. Под веками мелькают бешеные картинки. Хель, зарытая под землю. Фрир, посаженный на цепь. Йорм, брошенный под воду.  Каким вы видите будущее ваших детей? Анге старается не смотреть. Но когда оно все же тычет в глаза, хочется ослепнуть. Сколько она еще выдержит — бегать, прятаться, все время бояться? Бояться оставить их, и в то же время знать, что это неизбежно? Просыпаться по ночам в поту, думая, что с ними станет, когда ее не будет рядом?  Семья? Команда? Да они же звереныши… Дыши-дыши-дыши. Спазм в груди отпускает. Анге расцепляет онемевшие пальцы, откидывается на сиденье. В машине никто не шевелится. Даже Йорм хрипит не так оглушающе. В тишине удаётся услышать свои мысли. — Так, сейчас я торможу у заправки. Хелли идет в туалет, я покупаю чипсы. Нам на это три минуты. Фрир, ты остаешься следить за Йормом. — А если он опять завоняет? — Потерпишь.

***

В здании заправки болезненно яркий свет. Анге в который раз пересчитывает наличность. Бутылка воды, два пакета чипсов с беконом и банка консервированных бобов. Оттирать их потом с сиденья будет пыткой, но хотя бы не придется кормить Фрира собственным мясом. И это только наполовину шутка. Хелли выходит из туалета, прикрывая мёртвую часть лица бумажным полотенцем. — Ждите в машине, я сейчас. Анге вываливает на прилавок добычу и стоит, рассматривая страшные картинки на пачках сигарет на полках, а мужик на кассе дзынькает и считает. Не мужик, молодой парень. У него черные волосы, собранные на затылке, трогательные ресницы, свитер с оленями и длинные пальцы с аккуратными ногтями. Он пахнет чем-то праздничным, то ли елкой, то ли кардамоном, и от этого загораются щеки. Но розовый стульчик, все еще фантомно врезавшийся в великанский зад, не дает фантазии разгуляться, и Анге отводит взгляд, пристальнее разглядывая пародонтоз и трахеотомию. — Кажется, будет сильная гроза. Анге не знает, что ответить. Красивые мужчины на кассе не говорят с ней о погоде. Особенно когда в машине явно видны три детские головы. — Ээ… Может быть… Наверное… Не знаю… Он усмехается как-то странно, будто даже тепло, и она наконец открыто смотрит. Может, знакомый? Нет, такие глаза и такие скулы она бы запомнила. Разве что улыбка… Что-то в этом во всем… Заправка вспыхивает в свете молнии. Анге вздрагивает. Кассир внимательно смотрит: — В такое время безопаснее под крышей. Оставайтесь. Безопаснее? Оставайтесь? В голове, словно неоновая вывеска в дешёвом клубе, мелькает заполошное: «Нашли-нашли-нашли!» Она хватает ртом воздух: — Ты… ты… Теперь она знает, кто перед ней. Эта чёртова божественная улыбка, улыбка самого красивого трикстера в Асгарде, Анге никогда не может ей сопротивляться, она и сейчас, как дура… Гром. Такой сильный, что на секунду закладывает уши. И вот теперь Анге по-настоящему страшно.  Она бежит к двери. Вцепляется в ручку. Дёргает, пинает, врезается плечом. Все это, конечно, бесполезно. На стоянку с рокотом въезжают два черных байка. Водители тормозят, неспешно слезают, снимают рогатые шлемы. Один громила рыжий, помоложе, с молотом за спиной. Второй седой, с вороном на каждом плече. Рыжий достает из-за спины цепь с ошейником. Седой выплевывает окурок и на мгновение смотрит на Анге. Новая вспышка молнии — вместо правого глаза виден черный незрячий провал. — Нет… — шепчет Анге, присасываясь к стеклянной двери. — Нет, не трогай! Не трогай, мразь! Она бьет еще, колотит, царапает стекло ногтями, а потом скулит, глядя, как эти двое неторопливо подходят к машине. Там очень тихо, будто дети затаились. Похоже, они даже заперли дверь. Только это, конечно, не поможет. Все, что происходит дальше, видно ей во вспышках молний — короткими кусками ожившего фильма ужасов. Вспышка: рыжий выворачивает дверь. Темнота. Вспышка: кресло лежит на земле, Йорм висит на креплениях, головой вниз. Вспышка: одноглазый запускает руку в машину. Мгновение — Фрир болтается щенком у него в кулаке. Темнота. Вспышка: клацают зубы — и Фрир теперь в луже, отплевывается от крови, но удрать ему не дают. Одноглазый снова хватает, в этот раз за затылок, и зубы больше не страшны. Анге оседает на пол. Сзади шаги — и она цепляется за оленей на шерстяном свитере. — Они дети, — скулит она. — Они просто дети! В красивом лице нет жалости. — Дети, которые однажды всех нас уничтожат. Анге еще надеется: — Но они твои дети! Он кивает: — Поэтому я здесь, а не там. Ударить бы его, но сил нет. Все силы там, где Йорм скрученным червячком лежит на земле, а на Фрире застегивают ошейник. Там, где одноглазый шагает к машине, чтобы вытащить Хелли. — Мы семья, — шепчет Анге бесполезным заклинанием. — Мы команда. Мы справимся вместе. Мы… Из машины дикой валькирией выпрыгивает Хелли. Хватает одной рукой седую бороду, другой делает резкое движение — и Анге слышит страшный рёв. Из единственного глаза теперь торчит голова гребаного Микки Мауса. Фрир вырывается, воет и кусает все, до чего может дотянуться. Рыжий хватает за ошейник, замахивается молотом, — но кое-кого он упустил из расчётов. Перекатываясь неуклюжей змеей Йорм уже подполз совсем близко. Миг — и он впивается рыжему в ногу. Дрожит, когда сцеживает яд под кожу. Рыжий падает и мечется по земле. Рядом уже валяется одноглазый.  Два ворона кружатся в небе, кричат, будто переговариваясь, а потом садятся им на грудь. В следующую вспышку молнии на парковке пусто, только три крошечные фигурки лежат, и по ним барабанит дождь.  Йорма трясёт в конвульсиях. Действие флумазенила закончилось, и теперь яд проникает в собственные ткани. Анге хрипит от боли. Вот он, ее личный Рагнарок. Теперь точно не успеть, даже чудом.  Глупышка Хелли зачем-то срывается в машину и возвращается с рюкзаком. Она роется, что-то говорит Фриру, а потом… достает из кармана блестящий инъектор. Фрир рычит, фиксирует Йорма, пока Хелли приставляет наконечник к вене. Щелчок. Анге слышит его даже поверх удара грома. Жарко. Дыхание вырывается клубами, стекло напротив Анге запотевает. Она судорожно трёт, смывает преграду между ней и детьми, и под напором дверь открывается. Анге вываливается наружу. Она бежит, оскальзываясь в лужах. Хватает каждого, потом всех троих. Они жмутся в ответ и хлюпают носами. — Мы семья, — говорит она глухо. — Мы команда, — шепчет Хелли. — Мы справимся вместе, — хрипит Фрир. — Шп-шсссс, шп-шссс… Дождь заканчивается, но чернота не проходит. Уже вечер.  Устроив детей в машине, Анге идет назад на заправку. Там пусто. Она забирает с прилавка продукты, а подумав, выгребает из кассы все деньги. — Куда мы? — спрашивает Хелли, когда она садится за руль. — Во французское кафе, есть эклеры. А потом… — Анге оглядывает детей в зеркало заднего вида. — В будущее. С надеждой.