День смеха

Сдержать улыбку, думая о предстоящей шалости, не получается от слова совсем. Улыбаюсь и чуть ли не смеюсь, даже просто идя по коридору, из-за чего приходится то и дело одёргивать себя. Нужно взять себя в руки. Ничего не получится, если я продолжу вот так выдавать себя. Я же ходил в театральный кружок в школе, хоть какие-то навыки игры должны были остаться. Нет, ничего не выйдет. Вон он стоит. В сером пиджаке, джинсах и дорогущих кроссовках, которые мы купили только на прошлой неделе. Да, хорошо, что я вовремя одумался и не стал обсыпать его мукой… Смешно же. Сейчас любой может сказать: «Хэй, у тебя спина белая!», а ты такой: «Ага, конечно, шутник»… а она и правда белая. Проскальзываю в кабинет бочком и только чудом не вызываю никаких подозрений. Он ещё долго болтать будет — занятие только через двенадцать минут. Достаю из рюкзака заранее завёрнутое в пакет мыло. Безобидная и довольно стереотипная шутка, но я уверен, что он это оценит. В конце концов, я собираюсь превратить это занятие в ад. Нет, не в прямом смысле, конечно — я уже давно научился понимать, где находится грань тупых шуток. В школе частенько всех разыгрывал и парочку раз возвращался домой с фингалом… потом переключился на учителей и многому научился. Например, тому, что не стоит разыгрывать учителя химии подменой веществ. Это не смешно, да и эффекта никакого, а вот замечание в дневнике — та ещё проблемка… Щедро обмазываю мылом грязно-белую доску. Судя по виду, на ней и так писать несладко: кто-то явно использовал нестирающийся маркер, а потом попытался смыть спиртом. Попытался — ключевое слово. Она вся в каких-то разводах и бледных серых полосках. Фу. Голосов в коридоре становится куда больше — наверняка уже вся группа пришла. Я ускоряюсь, на всякий случай проверяю, пишет ли маркер по доске — нет. Выдыхаю и поворачиваюсь к столу. Учебников и тетрадок здесь никаких нет. Ладно. Лезу в подставку для ручек и выливаю на дно почти половину тюбика суперклея, а затем поочерёдно вдавливаю каждую ручку и карандаш ко дну. То же делаю с лежащими на полке маркерами, но приклеиваю их всем корпусом к самой древесине. Конечно же, в процессе вымазываюсь сам и разливаю клей ещё и на стол. Долго вожусь с влажными салфетками, но в итоге справляюсь, оставляя лишь немного клея между пальцев. Потом смоется. Выскакиваю обратно в коридор как раз вовремя. Димы поблизости нет, а студентов уже так много, что затеряться в толпе не составляет никакого труда.

***

Он запускает всех внутрь ещё за пять минут до начала, а сам куда-то уходит, оставив на стуле свой модный портфельчик. Я снова еле сдерживаю себя от того, чтобы не засмеяться. Уже вижу его лицо, когда он поймёт, что его так глупо разыгрывают. Заранее запускаю камеру на телефоне, чтобы успеть его сфотографировать, хотя и не уверен, что осмелюсь это сделать. Студенты, судя по всему новички, разговаривают друг с другом на русском. Иногда поглядывают на меня, но не задают вопросов — это нормально, когда ни с того ни с сего появляется новенький. Никто такому не удивляется. Он опаздывает, поэтому когда забегает в кабинет с кучей распечаток в руках, даже не обращает на нас никакого внимания. Здоровается, бросает стопку листов прямо в эпицентр разлитого мной клея, а потом сразу лезет в портфель, чтобы найти там учебник. Улыбаюсь и даже не сдерживаю смешок, прикрывая всё кашлем. Он наконец поднимает голову и сразу же встречается со мной взглядом, из-за чего все вокруг начинают на меня пялиться. Наслаждаюсь тем, как меняется выражение его лица. Сначала удивлённое, потом недовольное, а потом и вовсе возбуждающе строгое. — Молодой человек, вы кабинетом не ошиблись? — спрашивает, явно изо всех сил сдерживая себя, чтобы не вышвырнуть меня за шкирку. Да, я вроде как обещал, что больше не приду к нему на работу, но не смог удержаться. — No, — ухмыляюсь, и он долго прожигает меня взглядом. Убил бы, если бы мог, но здесь слишком много свидетелей. — Мне сказали, что я теперь в этой группе. Кивает, понимая, что у меня в этой игре явное преимущество. Если он меня выгонит, это будет странно. Больше не смотрит на меня. Переходит на испанский и спрашивает у всех, как прошли их выходные. Это затягивается надолго, потому что почти никто не может связать вместе больше трёх слов. Да, это точно новички, придётся притворяться. Когда очередь доходит до меня, рассказываю всё, как есть, иногда запинаясь для приличия. Пару раз издеваюсь, упомянув, что мой молодой человек уснул перед телевизором на самом интересном моменте фильма, но он сдерживается и никак не демонстрирует настоящие эмоции. Все наконец замолкают, и он называет страницу, которую нужно открыть. Вокруг шелестят листы, но я не двигаюсь и внимательно наблюдаю за тем, как он подходит к столу и достаёт-таки из портфельчика свой экземпляр. Ухмылка снова грозится вернуться на лицо, поэтому чуть закусываю губу и готовлю телефон. Дима совсем ничего не подозревает, продолжает говорить что-то о новом правиле, которое он собирается объяснить, зажимает ставшую намного тоньше книжку пальцами, листает, а потом… вот оно. Не могу его сфотографировать, потому что мне становится слишком смешно. Он смотрит на меня таким убийственным взглядом, что меня чуть ли не на изнанку выворачивает — ещё чуть-чуть и свалюсь на пол от беззвучного смеха. Но он довольно быстро берёт себя в руки. И виду не подал, что только что пялился на голых мужиков из вклеенного под обложку учебника журнала. Захлопывает это безобразие, кладёт обратно в портфель и чуть не роняет в процессе. Я снова кашляю, чем привлекаю внимание рядом сидящей женщины. Она смотрит на меня, понимает, что у меня нет учебника и предлагает поделиться своим. Это мило. Дима всё же начинает объяснять правило. Сначала просто говорит, а потом, не глядя, тянется за маркером. Рука застывает, он смешно дёргается, но маркер всё же отрывается от поверхности полки. Чёрт, нужно было больше клея. Снова смотрит на меня, явно обещая скорую расправу. Я вообще-то не планировал сегодня огребать по-настоящему, но судя по его виду, мне это светит. Сейчас ещё на доске… о, он уже. Маркер не пишет, и я прямо вижу, как напрягается чужая спина. Бесится. Да, наверное, я всё же переборщил. Остановился бы на клее и учебнике, и было бы идеально. Доска — это явно лишнее… А он ещё и к распечаткам тянется. Вот блин. Теперь уже краснею и чуть сползаю на стуле, лишь бы этого не видеть. Слышу, как рвётся бумага, как он тихо ругается, а остальные ничего не понимают и всё ещё ждут своё правило. — Lo siento, dame un minuto*, — он выходит из кабинета и чуть сильнее хлопает дверью. Кажется, я и правда перестарался… Начинаю думать, как извиниться, но разговор студентов завлекает меня. — Какой-то у них тут шутник завёлся, — смеётся мужчина в офисном костюме, и остальные подхватывают, высказывая свои наблюдения. Я только киваю и улыбаюсь, слушая их обсуждение того, какой сплочённый здесь, должно быть, коллектив, раз могут себе такое позволить. Да уж… Дима возвращается уже гораздо более спокойным, по крайней мере, не хмурится. Открывает принесённый учебник, кладёт его на стол, предварительно потрогав поверхность, и вдруг подходит ко мне. Я напрягаюсь, но он лишь протягивает мне распечатку с нужной страницей. Тихо благодарю, виновато опустив взгляд, и слушаю объяснение правила, которое уже давно знаю. Мысли куда-то совсем не туда улетают, но стоит один раз посмотреть на сосредоточенного Диму и поймать на себе его теперь уже ничего не выражающий взгляд, и я расслабляюсь. Не убьёт он меня. Он просто не ожидал, а теперь, кажется, смирился и принял всё так, как есть. Всыплет, конечно, но сколько раз я уже с этим справлялся? Переживу. Занятие так и проходит в слегка напряжённой, но временами весёлой обстановке. Все шутят, совсем не скрывая того, что заметили розыгрыши. Дима смеётся и отмахивается, подтверждая версию о том, что это коллеги так постарались, а я всё молчу и стараюсь не привлекать к себе излишнего внимания. — Hasta luego*, — звучит наконец, и я облегчённо выдыхаю. Все поднимаются, начинают одеваться и прощаются. Я тоже встаю, но делаю всё медленно: кладу в рюкзак ручку, застёгиваю молнию, беру в руки распечатку и неспешно шагаю к столу. Когда последний человек покидает кабинет, и Дима закрывает за ним дверь, я обречённо приваливаюсь бедром к столу. — Что, доставать линейку? — на мой драматизм он отвечает короткой усмешкой. — Нет, это для двоечников, — шутит, что определённо хороший знак, — а по тебе розги плачут. Хмурюсь, на что он и вовсе смеётся. Останавливается рядом, но совсем близко не подходит. Скрещивает руки на груди и выжидающе смотрит на меня, будто я должен что-то ему сказать. — Ну да, переборщил, — закатываю глаза, повторяя его позу, — знаю, но весело же… — Очень, — говорит с явным сарказмом, что для него не совсем типично. Смотрю ему прямо в глаза, но он явно выигрывает. — Напакостничал, как дитё малое. — Эй! Я же обещал, что в этом году придумаю что-то безобидное, чего ты ожидал? Все оценили. — Ты бы ещё мне на спине что-нибудь написал. — Я думал об этом, но это как-то совсем тупо. — А обмазать доску мылом и приклеить маркеры не тупо? — То есть журнал тебе понравился? Улыбаюсь, когда он смотрит на меня с осуждением. Явно хочет мне отомстить прямо сейчас. — Сева, ты разошёлся, — говорит немного угрожающе, от чего у меня аж мурашки по коже. Точно сегодня огребу. — Да ладно, в прошлый раз хуже было. Он ужасается и, кажется, вспоминает всё в подробностях. Да-а, в прошлом году я и правда переборщил. Как же он орал, когда узнал, что зря купил билеты на самолёт, а я на самом деле звонил ему не с другого конца страны, а из общаги… было не очень приятно, и мне до сих пор стыдно, хотя мы и сошлись на том, что виноваты оба. — За прошлый раз тебя придушить мало, — ворчит, но по-доброму. Я улыбаюсь, радуясь, что он на самом деле не злится. — Да и за этот тоже, что вполне себе выполнимо. Что? Не строй глазки, на что ты вообще рассчитывал, когда всё это придумывал? — На то, что ты посмеёшься? — присаживаюсь на его стол, не отрывая от него нахального взгляда. Он притворно хмурится и сгоняет меня, делая вид, что хочет ущипнуть за бок. — Да ладно тебе, все же посмеялись. — А мне не смешно. — Зануда. — Получишь. — Точно зануда. Он шутливо замахивается, и я еле успеваю отскочить в сторону. Смеюсь и вижу, что он совсем не злится. — У меня занятие в другом классе, — говорит уже серьёзно, что совсем не радует. — Сейчас принесу тебе тряпку, вымоешь тут всё, а потом сразу домой. — Я тебя подожду. — Нет. Я тебе что говорил? Не нужно сюда ходить. Доедешь на метро, ничего страшного. В следующий раз будешь думать головой. Вздыхаю, но соглашаюсь. Заслужил, что уж тут. — Приеду и поговорим, — обещает так, будто мне не понравится разговор, но я знаю, что он так шутит. Ещё раз вздыхаю, в этот раз переигрывая с драматизмом. Он улыбается и как бы ободряюще похлопывает меня по плечу. — Можешь по дороге веточек насобирать. Ничего не отвечаю, демонстрируя свою обиду. Не буду я ничего собирать… Он уходит, потом возвращается с ведром, каким-то моющим средством и тряпкой. С губ срывается обречённый стон, но Дима только усмехается и закрывает дверь.

***

Глядя на украденную линейку, я почему-то думаю о том, что за мной уже выслали того стрёмного охранника, который только и делает, что спит в своей застеклённой каморке и не проверяет у учащихся пропуски. Он словно дракон, которого будить себе дороже, и вот я, отчаянный воин, стащил сокровище прямо у него из-под носа… Нет, что за бред? О существовании этой линейки никто, кроме Димы, и не знает, а мне сейчас нужно думать о том, как извиниться так, чтобы наверняка загладить свою вину. Вообще-то есть одна идея. Дима точно оценит. Оценит же? Очень долго навожу порядок в спальне: меняю постельное бельё, разгребаю стол и прячу в шкаф разбросанную одежду. Дима вот-вот должен приехать, поэтому в душ приходится бежать со всех ног. Как раз успеваю к его приходу. Вижу знакомую машину во дворе, вслушиваюсь в громкий стук лифта. Когда ключ в замке несколько раз поворачивается, я уже стою на коленях совсем рядом с входной дверью. Линейка в руках лежит, словно меч в пафосном фильме про рыцарей, и я едва сдерживаю себя от того, чтобы не рассмеяться. Дима так и замирает на пороге, смотрит на меня с удивлением и явно не знает, что и сказать. — И как это понимать? — наконец спрашивает он, и я обиженно выдыхаю. И где его этот доминантский тон и желание заставить меня ползать за ним, выполняя любую прихоть? — Ты ещё и линейку стащил? — Я же обещал, — чуть подаюсь назад и присаживаюсь на ноги. Смотрю на него с осуждением, а он и бровью не ведёт. — Ты всё испортил, почему ты не подыгрываешь? — В чём? — снимает пальто и так непринуждённо опирается на стену, чтобы стянуть кроссовки, что я не выдерживаю и закатываю глаза. Тянусь к нему, чтобы помочь, но он осторожно меня отталкивает. — Это что такое? Поднимайся. — Я думал, тебе это нравится. — Я знаю, что это не нравится тебе, так что вставай, пока раньше времени не получил. Вздыхаю и всё же поднимаюсь. Со скучающим видом наблюдаю за тем, как он аккуратно складывает шарф на полку, вешает на крючок ключи. Делает он это как-то слишком медлительно, поэтому я начинаю вертеть линейку в руках, стараясь удержать её на одном лишь пальце. — Я стол почистил и кровать убрал, — говорю, когда он наконец заканчивает и смотрит на меня, словно решая, что со мной делать. — Куда ложиться? — Пока никуда, — говорит таким спокойным тоном, что я возмущённо вскидываюсь. Как это никуда? — Я вообще-то хочу сначала поесть. — Так мы же быстро. В холодильнике всё равно ничего нет, ты пока приготовишь, пока остынет… — Ты сорвал мне занятие, украл государственную собственность, а теперь ещё и указываешь? Вопрос звучит довольно угрожающе, но я понимаю, что это не всерьёз. Смотрю на него притворно виновато, как всегда клянчу то, чего хочу. Обычно это срабатывает, но сегодня я явно перестарался. Он хмурится, берёт меня за руку и ведёт в ближайший угол. Успеваю понять, что произошло, только тогда, когда он вдруг уходит на кухню, оставляя меня одного в темноте. Нет, света из спальни хватает, но всё равно как-то мрачно. — Ты серьёзно? — спрашиваю довольно громко, чтобы он услышал, но в ответ ничего не получаю. — Меня даже в детстве в угол не ставили. — И это огромное упущение! Фыркаю и запрокидываю голову, глядя в потолок. Не знаю, перед кем красуюсь, Дима же всё равно не видит. — Мама как-то попробовала, но я вышел, — от скуки начинаю рассказывать. Слышу, как на кухне гремит кастрюля, как она наполняется водой из-под крана. — Она снова поставила, но я и во второй, и в третий раз вышел. Вообще не стоял, и она сдалась. — Только попробуй, — доносится в ответ серьёзное предостережение. Мне, конечно же, становится интересно, но попробовать сразу же всё равно не решаюсь. — Отец тоже так говорил, но я всё равно выходил. Даже после порки. Из упрямства. Со стороны кухни доносятся шаги, и я оборачиваюсь. Он явно ожидал, что я буду стоять у него перед носом, чтобы спровоцировать. — Пошли, — манит меня рукой, и я с радостью бегу следом. Заходим на кухню, но вопреки ожиданиям, он лишь утыкает меня в новый угол, а сам, как ни в чём не бывало, продолжает готовить. — Ты и правда обиделся? — интересуюсь вполне серьёзно и оборачиваюсь, чтобы посмотреть ему в глаза. Он молча протягивает руку, заставляет вернуть голову в исходное положение и отворачивается. — Да ладно, чего ты от меня ожидал? — Ожидал, что ты сдержишь обещание и не будешь больше подставлять и меня, и себя. Так вот из-за чего он разозлился… на розыгрыши ему плевать, ну конечно. Я же обещал больше не приходить к нему на работу, а сегодня припёрся. — Но я же больше там не учусь, какая разница? — Какая разница? — он оборачивается, но я продолжаю смотреть в пересечение стен. Не хочется видеть его по-настоящему расстроенным. — Я тебе уже говорил, какая разница. Хочешь, чтобы начались разборки? Чтобы они устроили скандал, перепроверили все твои сертификаты, уволили меня, а потом продали историю паршивым газетёнкам? Мы не в той стране, чтобы вот так светиться. — Как будто кто-нибудь понял бы… — Ты побольше напрямую об этом говори и проверь. — Они же ещё толком язык не знают! — Думаешь? Ничего не отвечаю, и он тоже молчит. Приходится стоять в относительной тишине. Макароны на плите тихо шипят, Дима уходит в спальню, что-то делает в гостиной, в ванной. Совсем на меня внимания не обращает, что с ума сводит. Переминаюсь с ноги на ногу, но выходить почему-то не спешу. Нет у меня к нему ненависти, нет желания продемонстрировать непокорность — совсем наоборот, хочется показать, что я и правда раскаиваюсь, дать ему подумать и отдохнуть. — Можешь сесть, — говорит он, сливая воду из кастрюли. Я неуверенно оборачиваюсь и с удивлением вижу две тарелки. — Тебе с соусом или с салатом? — И то, и то. Кивает и молча накладывает. Я сажусь на своё место и смотрю на него виновато, хоть и знаю, что он уже успокоился. Молча ужинаем. — А вот теперь иди за линейкой, — командует он, стоит тарелке опуститься в посудомоечную машину. Едва сдерживаю улыбку, но стоит ему посмотреть на меня уничтожающим взглядом, и вся уверенность тут же испаряется. — Это наказание, а не поощрение. — Угу. Плетусь в прихожую, где и оставил свой трофей. Запоздало понимаю, что в спальню идти приказа не было, и чуть теряюсь, не понимая, что делать. — Долго тебя ждать? Возвращаюсь на кухню с понурым видом, но он не смягчается и требовательно вытягивает руку. Передаю ему линейку, молча опускаюсь локтями на обеденный стол, с которого предусмотрительно убрали скатерть. — Полностью низ снимай. Делаю, что он говорит. Домашние штаны легко падают вниз вместе с трусами, футболку приходится приподнять. Линейка сразу же касается обнажённой кожи, примериваясь, а затем так резко ошпаривает, что я не могу сдержать стон. Дима на это не обращает никакого внимания. Продолжает с силой и выверенным интервалом опускать руку, заставляя меня невольно качаться туда-сюда. В какой-то момент так сильно выгибаюсь, пытаясь избежать удара, что ему приходится меня вернуть. Выдаёт несколько особенно сильных шлепков, а потом возвращается к прежнему ритму. Задница уже горит огнём, но за столь продолжительное время с практически еженедельной практикой я чувствую, что способен выдержать и больше. — Сколько было? — вдруг спрашивает он, останавливаясь. Я почему-то пугаюсь. Не считал ведь. — Не знаю… — Пятнадцать. Это за журнал в учебнике. Что на очереди, как думаешь? Вздыхаю и переминаюсь с ноги на ногу. Спина уже затекла, задница болит так, как после полноценной порки. — Мыло? — Мыло. Пятнадцать. Следующие удары терпеть уже сложнее. Мычу, жмурюсь и чувствую, как закладывает нос. Линейка куда болючее паддла, но не такая кусачая, как ремень. От непривычных ощущений быстро устаю. — Дальше, — просит он, явно требуя от меня озвучить шутку с клеем самостоятельно. А я не могу, нужно отдышаться. — Всё в порядке? — Нет… устал. Очень. — Отдохни тогда. Облегчённо выдыхаю. Он и правда ждёт, гладит меня по спине, трогает горячую кожу. От этих прикосновений становится спокойнее. — Всё, наверное, — говорю даже чересчур драматично, на что он усмехается. Чувствую, что он рад тому, что я наконец научился честно признаваться в том, что меня беспокоит, а не терпеть, делая вид, что справляюсь. — Теперь клей на маркерах… десять? — Пусть будет десять. — Эй, то есть можно было меньше? — пытаюсь повернуться, но он кладёт руку мне на затылок и не позволяет этого сделать. — Можно было больше. Считай. После отдыха почему-то наоборот становится больнее. Отсчитываю десять ударов, на которых уже не могу сдерживать слёзы и страдальческое хлюпанье носом. Дима не обращает на это внимания и выдаёт оставшееся в том же темпе. С облегчением валюсь на стол, но тут же получаю за это дополнительно. Что-то забыл? Порванные листы? Компрометирующие фотки? — А за кражу линейки, кто отвечать будет? — спрашивает скорее шутливо, но я понимаю, что огребу совсем не в шутку. Упираюсь прямыми руками в столешницу и молчу. — Как мне теперь её отсутствие объяснять? — Да кто её хватится? — Я не один в этом кабинете работаю. — Никто ей не пользуется. — Ещё как пользуются. Таблицы частенько приходится чертить. Роберто у нас перфекционист — он без неё не может. Снова прислоняет линейку к тут же отзывающейся неприятным жжением коже. Чувствую, что ещё и слишком низко её кладёт, и уже представляю, как это будет больно. Очень хочется присесть на что-нибудь холодное, но и продолжить ради долговременных ощущений я не против. — Она же тебе нравится, ты сам говорил, — пробую хоть немного смягчить кару, но понимаю, что ничего у меня не выйдет. — Я ради тебя это сделал, так что ты ещё благодарить меня должен. — Вот и отблагодарю. Четвёркой. Притворно тяжко вздыхаю, но на самом деле радуюсь тому, что он понимает и помнит, что слишком много я не выдержу и не оценю. Замахивается, уже не отводя руку так сильно, как на предыдущей десятке. Терплю почти молча, но на последнем всё равно срываюсь на слабый крик. Дима целует меня в макушку, шепчет что-то о том, что я неисправим. Хочу улыбнуться, но только морщусь, в попытках сменить позу. — Обязательно было превращать день смеха в день слёз? — спрашивает как бы в шутку и осторожно вытирает мокрые дорожки на моём лице. Мне и правда становится немного обидно. Я же так старался… — Мог бы дома надо мной пошутить, я бы оценил. — И всё равно бы нашёл до чего докопаться, — фыркаю, подтягивая штаны, на что он только усмехается. — Что? Ты зануда. — Неправда. — Ещё какая правда! Он смеётся и притягивает меня в объятия. Утыкаюсь ему в плечо и начинаю демонстративно громко сопеть, чтобы он хоть немного раскаялся. Долго так стоим, а потом он вдруг спрашивает: — Тебе тот журнал сильно нужен? — приподнимаю голову, чтобы посмотреть на него. Ему и правда понравилось что ли? — Я его Роберто подкинул… так, ради шутки. Фыркаю, глядя на него с недоверием, но по лицу вижу — он и правда это сделал. — Ты серьёзно? — кивает, и я не выдерживаю. Смеюсь с него, на что он как-то неловко улыбается. — Это самый незанудский поступок в твоей жизни. — А чего он у меня группу отбирает? Полставки забрал, между прочим. — А ты ему в отместку голых мужиков… и линейку спёр. — Это ты её спёр. — А ты подстрекатель! — Ничего, переживёт. Смеёмся уже вместе. Снова прижимаюсь к нему и медленно выдыхаю от болезненных ощущений. Через пару минут станет намного легче, а потом и вовсе будет приятно тянуть. Сидеть вот только сложновато, но это ничего — привык. — Верну линейку тогда, — издеваюсь, но он сначала не понимает. — Надеюсь, он тебя за эту шутку тоже отлупит. — Нет уж, она остаётся с нами. На его притворно обиженный тон, я только фыркаю. Он целует меня теперь уже в лоб, просит включить какой-нибудь фильм на вечер и, как всегда, обещает принести чего-нибудь сладкого.