Терпеть нельзя ответить

МО-С-В3 расшифровывается не иначе как «Модифицированный организм сиблинг, версия три». Сиблинг — потому что создан из одного генетического материала в паре с родственной, «страховочной» клеткой, которая была уничтожена на эмбриональном этапе за ненадобностью. Дорогая процедура, но заказчик остается уверен, что получит именно то, что хотел. Лучшее из возможных. Ренса заводят в электрошоковых кандалах, вырубающих двигательные функции при попытке дернуться. В ошейнике, выбрасывающем в кровь подавитель психофункций раз в час и в наморднике из гибкой кожи со вставками из металла, фиксирующем челюсть в одном положении — чтоб не пытался говорить. И кусаться. Пока Ренса приковывают к стулу, он смотрит на мистера Флая неотрывно, точно сканируя бесцветными серыми глазами, и мистеру Флаю, известному журналисту, побывавшему не в одной камере смертников, сохранять невозмутимость удается с огромным трудом. Ренса освобождают от намордника, мистер Флай не выдерживает, стукнув ручкой «Паркер» по столу. — У вас сорок минут, — напоминает охранник и закрывает за собой дверь. В косяк врезаются бруски, намертво сцепляя ее со стеной. Ренс смотрит — в глазах ни единой мысли, кажется, что не дышит. — Спрашивайте, — звучит в камере его негромкий низкий голос. На «р» акцент, будто щелкает затвор автомата. — Расскажите по порядку, как вы пришли к мысли убить собственного Владельца. — У меня не было мысли его убить. У меня было намерение, — говорит Ренс. — И я это сделал. Но вы же хотите подробностей? Таких интересных грязных подробностей, которые любят смаковать ваши читатели? Мистер Флай позволяет себе улыбку: — Иначе бы меня здесь не было. Я мог бы удовлетвориться материалами дела. — Хорошо, — Ренс кладет на стол скованные руки. Пять из десяти пальцев у него были сломаны, но зажили, выпирают теперь узлами костяшек. — Вы же в курсе, мистер Флай, что заказчик может вложить в бионика превалирующее над другими, определяющее поведение чувство? В моем случае это было обожание. Слепая безусловная любовь. Как любовь к Творцу — меня создали по его велению, ради него и для него, и все, что я делал, — дышал и жил — все было во славу Господина. Это то, что вливают в наше тело с кровью. Кто-то, как вам известно, просит добавить в модификацию гены животных для особой остроты. Например, бионик с геном собаки будет хранить верность и радоваться каждой ласке, даже если хозяин станет держать его на цепи всю жизнь. Я в этом плане абсолютно чист, но это не помешало мне стать тем, кем я являюсь сейчас. — Законопреступником? — Убийцей. И я горжусь собой, когда произношу это. На мой взгляд, мистер Флай, нас должны судить человеческими категориями, а не как тостер, убивший хозяина. Я понимаю: и тостер, и меня создавали для упрощения быта, и меня так же спишут завтра, как бракованную модель. Смерти я не боюсь, потому что жизни не боялся никогда. Но это все философия, вы же не это хотите услышать? Тогда записывайте, хотя у вас и так ведется аудиозапись. Господин привел меня домой в субботу утром, в девять ноль пять: стол накрывали к завтраку, стены были терракотового цвета и в столовой стояла мебель из ротанга. Пахло дождем — окна были открыты в сад, сдобой и выглаженным бельем. Прислуга пахла мылом и синтетическими пионами. От Господина пахло сигарами. Стол был белый, из пористого камня — от него потом трудно было оттирать кровь. Если вам нужны факты, то запишите — сексом мы занимались в среднем от двух до шести часов в день, с десяти вечера, прелюдия занимала девяносто процентов времени. Под прелюдией я имею в виду порку, игры с воском и огнем, фистинг. И скажу вам, что если носить в прямой кишке включенный вибратор более половины суток, то кулак в заднице уже не кажется чем-то противоестественным. Он делал со мной все, что хотел, потому что мог, потому что ради удовлетворения его желаний я был создан. На его деньги. Немалые деньги. Я стоял на ступень выше разумного животного, и в ваших глазах я стою не выше. — Ошибаетесь, — качает головой мистер Флай. — Я отношусь к бионикам с тем же уважением, что и к людям. Потому пришел на это интервью, с целью донести свое мнение на вашем примере. — А, — Ренс усмехается, в уголках глаз разбегаются морщины. — Клан сочувствующих. Напрасно, это чревато проблемами. — Если человека действительно что-то не устраивает, он прекращает трепать языком и прилагает усилие, чтобы изменить реальность согласно собственным ожиданиям. — Надо же — как вы правы, мистер. Именно это я осознал, прожив со своим хозяином десять лет. За десять лет меня штопали так же часто, как вы ходите помочиться. Кстати, мочевой пузырь мне тоже зашивали два раза. Вытаскивали из уретры металлические шарики, склеивали ребра биоклеем, делали пластику лица… Знаете, что я вспомнил — свою первую порку. У нашего загородного особняка росла крапива. Так вот, ею меня отстегали так, что я мочился кровью еще два дня. Забавно, но после этого в моем обожании появилось благоговение и непроходимое чувство вины, меня ведь наказали за то, что я забыл принести массажное масло. Мне показалось, что любить его я стал еще больше — есть же такой термин в психологии. Когда одна человеческая особь начинает привязываться к другой потому, что пережила вместе с ней сильные эмоции. Он после того, как забрал меня из клиники, где мне сращивали раздробленные суставы, плакал и валялся у меня в ногах, не поверите — говорил, что ничего бы этого не произошло, будь я чуть более сообразительным и люби его чуть больше. Ему казалось, что я притворяюсь. — А вы действительно любили его? — Я и сейчас люблю. Это в моем мозге. Определяющее чувство. На самом деле все мои оргазмы были настоящие — асфиксия, к примеру, делает его острее и ярче, и это похоже на смерть. Чем ближе я был к смерти, тем острее был оргазм. Фиксация делает оргазм сильнее. Боль делает оргазм сильнее. Если тебя держат на цепи в темноте, холоде и полной тишине неделями подряд, то горячая ванна и любое человеческое тепло делает оргазм сильнее. Пресная пища никому не по вкусу, а Господин был большой гурман. Да, я испытывал чудовищную боль, но заложенное в меня чувство любви к хозяину делало любое наказание наградой, потому что я был рядом с ним. Моя функция — быть рядом и исполнять все его желания. Меня создали ради этого. И все что происходило — было абсолютно нормально. — Когда вам стало казаться, что это ненормально? — Когда господин оставил меня в комнате с заколоченными окнами без еды и без одежды на пять дней. Знаете, мистер Флай, есть хочется только первый день. Потом вместо желудка образуется комок боли. В этот момент я задумался — почему я должен любить кого-то больше, чем себя? Разве это прописано в договоре оказания услуг, при покупке бионика? Разве там написано, что… — Ренс морщится в ответ на мигание ошейника и звук сдвигания какого-то механизма внутри обода. Мистер Флай догадывается, что подошло время инъекций. — Там есть пункт, что бионик обязан любить своего владельца, иначе модель считается бракованной и в случае невыполнения гарантий возвращается производителю. — В случае брака. Такое происходит часто. Но ни один бионик еще не убил своего владельца. — Все случается впервые. Кому-то нужно доказывать на практике, что то, что мы считаем нормой, нормой является не для всех. Я первый. Возможно, будут еще. Возможно, когда это произойдет, биоников будут судить по человеческим законам, а не отправлять в утилизацию, как старые тостеры. — И для этого вы должны умереть? — Не должен, — взгляд Ренса опускается на руку мистера Флая, в которой тот держит ручку «Паркер». — Но придется. Иногда что-то должно ломаться, чтобы стали заметны недоработки в механизме. Слово «ломаться» мистер Флай воспринимает буквально — недаром не первый год выступает обозревателем криминальной хроники. Проводит большим пальцем по шпильке, похожей на зажим для галстука, при помощи которой корпус ручки крепится к карману, и Ренс медленно моргает. — А убил я его потому, что он купил кота, — вдруг говорит Ренс. — Кота? — спрашивает мистер Флай, постукивая ручкой уже по колену и стараясь не смотреть в сторону камеры, а затем кашляя в кулак. — Котенка. Породистого, красивого. Который нагадил ему в ботинок, и за это он его, схватив за лапы, швырнул в стену. Перелом позвоночника, умер сразу. А вот Господин еще помучался — его голову я отрезал в последнюю очередь, сначала были руки, ноги и член. — Вы терпели издевательства над собой в течение десяти лет, но не смогли перенести убийства животного? — Есть вещи, которые нельзя терпеть. — Чего бы вы хотели перед собственной смертью? Завтра вас казнят. — Человечности, мистер Флай. Меня трахали всеми доступными способами, но никогда не целовали. А я всегда хотел узнать — как это, когда кто-то трогает твои губы. Мистер Флай все равно бросает взгляд в сторону камеры перед тем, как перегнуться через узкий стол, обхватить твердые скулы пальцами и с силой прижаться к жестким обветренным губам Ренса. Когда дверь распахивается, он успевает протолкнуть языком в рот бионика открученную шпильку-зажим, а затем его выталкивают из камеры, а Ренса шарахают разрядом тока. — Чтоб больше тут не появлялся! — орет начальник колонии, вышвыривая мистера Флая за ворота. В машине мистер Флай поправляет галстук и вздыхает, а оказавшись дома, включает телевизор и падает на диван с ощущением приятной неизбежности. Стук в дверь раздается посреди ночи задолго до того, как по громкоговорителям во всех кондоминимумах объявляют, что сбежал опасный преступник, первый в своем роде — бионик, убивший хозяина. Вскрыл замок ошейника неустановленным предметом. Мистера Флая увозят и допрашивают до утра, зацепок не обнаруживают — он утверждает, что поцеловал заключенного из жалости, но квартиру с наблюдения снимают только спустя месяцы. И только спустя месяцы мистер Флай открывает дверь на короткий стук посреди ночи — уже не полицейским.