Любовь и тараканы

Квадрат асфальта, окружённый по периметру лиственницами, похожими на свечи в именинном пироге, гордо именовали площадью. Она даже носила имя поэта, чей позеленевший бюст на приземистом постаменте притулился у красно-кирпичных стен. Поэт не бывал в городке ни разу, и ни один въедливый краевед так и не смог выведать страшную тайну – что же появилось раньше, табличка с названием площади или поэтическая голова с плечами. Если бы не табличка, площадь оставалась бы обыкновенным школьным двором – каковым, собственно, и не переставала быть. Сейчас эта территория была до черноты мокрой после дождя и почти безлюдной. Почти – потому что кое-кто здесь всё-таки был. Женщина средних лет, худая и длинноногая, суетилась перед уже украшенным первосентябрьскими плакатами школьным крыльцом. Наклонившись таким образом, что её обтянутая апельсиновыми шортами пятая точка устремлена была к затянутому тучами небу, она вдохновенно выводила жирно крошащимся мелком разноцветные буквы и цифры. «С днём рождения!»; «С днём знаний!»; «Любимый учитель»; «Не забудем 2 «В»; «Константин Викторович» и почему-то «Олимпиада-80» – всё это кривоватое великолепие сияло на чёрной мокрой поверхности двора, расплываясь в мелких лужах. Наконец, то ли посчитав работу завершённой, то ли почувствовав усталость, женщина выпрямилась. Прогнувшись в спине, звонко похлопала себя по пояснице. Вытерла ладони о штаны, оставив на плотной ткани меловую дактилоскопию. Одёрнула бело-розовую растянутую майку. Запустила пальцы в кудрявую копну каштановых волос с закрученными нитями седины, поддерживаемую вместо ободка массивными солнечными очками. И закричала звонким, хоть и с некоторой хрипотцой голосом: – Я вас люблю-у! С днём рожде-ни-я-а-а! Эгэй! Стая птиц встрепенулась со школьной крыши, заполошно загалдев и захлопав крыльями. Взвизгнула на соседней улице автомобильная сигнализация. Проскочив между расставленных, как на утренней гимнастике, на ширину плеч голых костлявых ног нарушительницы спокойствия, суматошно вскарабкался на лиственницу серо-полосатый дворовый кот. Из двухэтажного кирпичного школьного здания выбежал, чуть не споткнувшись на парадной лестнице, довольно высокий, но не кажущийся таковым из-за сутулости и мешковатого костюма седой человек в очках с толстыми стёклами. – Кст…Кнст… Кстин Вик-ик-икторович, – заплетающимся языком выговорила женщина и попыталась захватить пожилого мужчину в цепкие объятия. Тот увернулся и покачал головой: – Лёля, Лёля… Ты пьяна, тебе нужно домой, принять ванну и лечь в постель. – Только вместе с вами, Кстин Вик-ик… Ведь я вас люблю. Вы мой любимый преп… подаватель. Вы знали? – Лёля, господи боже мой… Женщина качнулась на каблуках и всё-таки умудрилась повиснуть у растерянного учителя на шее. – Они вас не поздравили, да? Ни одна з-зар-раза… не помнит. Грёбаный второй «Вэ-э», – Лёля издала горловой звук такой тональности, что со стороны могло показаться, что её сейчас вырвет. Но ничего, обошлось. – Лёлечка, ты слишком строга к своим друзьям, – укорил педагог. – Они вправе обо мне забыть, я всего два месяца заменял Нину Юрьевну, пока она болела. Да и столько лет прошло… – Сколько? – задумчиво накрутила локон на палец Лёля. – У-у-у, много. А я помню! Каж-ж-ждый бож-ж-жий день этих двух месяцев помню. Я уже тогда в вас влюбилась, хотя совсем мелкая дурочка была. А вы, – она шмыгнула носом, будто по-прежнему была второклашкой, – уехали, не попрощавшись. – Так меня же, Лёля, тогда в армию призвали, долг родине отдавать, – словно оправдываясь, пролепетал он. – В армию, – мечтательно проговорила пьяная Лёля. – Я вам письма писала. С картинками. – Да-да, изображала меня то в танке, то в самолёте. Это было весьма уместно, ибо я в стройбате лопатой орудовал, – усмехнулся Константин Викторович. – И что? Помечтать-то можно! Ох, как я о вас мечтала, как любила вас всю мою детскую жизнь… И сейчас тоже! – Домой, Лёля, домой! – Пр-роводите меня… мой рыцарь. До кроватки. – Тьфу! И не стыдно? Мать троих детей… – Ыгы. И бабушка аж одного внука. Стыдно. Очень. Но всё равно я вас… не могу, как люб-лю-у!.. Добирались около часа, хотя требовалось всего лишь перейти улицу. Лёля то цеплялась за локоть Константина Викторовича, то внезапно пускалась в пляс под звучащую в её голове мелодию, то кидалась в кусты, чтобы нарвать букет запоздалых мокрых одуванчиков. Наконец, у нужного подъезда дамочка выудила из кармана оранжевых шорт чудом не потерянную связку ключей, мазнула синим кругляшом по окошку домофона, резво заскочила внутрь и зацокала каблуками по лестнице. Константин Викторович замедлил шаг и повернул к молодому человеку, возящемуся около старенького, но вполне ещё эффектного малинового мерседеса. – Почему за матерью не смотришь, Юра? Позорище какое, напилась, куда это годится… – Не уследил, – сын Лёли развёл руками. – Я и дома почти не был: Лерку с мелким отвёз в поликлинику, двойняшек – на стадион, они там какой-то марш-парад к Первому сентября репетируют. За продуктами ещё съездил. А мама шустрая – набралась и умчалась. Да ладно, она всего раз в год так выступает. – Хорошо, что не чаще, – учитель заглянул в составленные около машины пакеты из супермаркета. – Чего накупил? Ветчина, красная рыба, оливки… Что за мажорство, деньги бесятся? Торт ещё… – Так день рождения же, – заоправдывался Юра. – Не юбилей ведь! Не надо было, ни к чему это. – Ой, батя, не кипешуй! – парень одной рукой поднял оба огромных пакета и понёс к подъезду, другой на ходу тем же, что и у матери, движением нашаривая ключи в джинсовом кармане. – И на мать ты не злись. Да, тараканы у неё в голове развесёлые хороводы водят, но это же всё от любви. – Придумают любовь какую-то, – глухо заворчал Константин Викторович – уже, впрочем, остывая и смиряясь с неизбежным. – А то! – с гордостью за мать выдохнул сын. – Подумать только, соплюхой маленькой в тебя влюбилась, дотерпела до восемнадцати, всех девиц от тебя отвадила и добилась-таки. И вот столько лет вместе живёте, я уже взрослый мужик, двойняшки школу заканчивают, внук подрастает, а вы с ней – как молодые до сих пор. Аж завидно, какая у вас романтика! – Вина ей не давать, вот и вся романтика заглохнет, – хмыкнул отец, сам, впрочем, не веря этим циничным своим словам. Он скрывал ото всех, как на самом деле согревали его стариковскую душу словно в копилку складываемые воспоминания, как из года в год накануне Первого сентября на квадратной маленькой площади у школы во всеуслышание признаётся ему в любви его драгоценная Лёля.