Часть 1
18 декабря 2020 г., 21:25
Кёко терпеть не может, когда к брату приходит его лучший друг — бро на все века — соулмейт всех времён и народов по имени Чон Чонгук. И, в общем-то, тот нормальный парень. По крайней мере, терпимый, если бы держал свои ручонки при себе. Кёко как раз пересекает комнату, таща с собой из кухни чашку с пахучим чаем шен пуэр, который передала мама, когда ощущает болезненный щипок на своей заднице. Она Чонгука даже не заметила, пока этот придурок не обнаружил себя таким дебильным способом. Конечно же, чашка упала на пол. Кёко зашипела из-за того, что горячие брызги обожгли её голые щиколотки, незащищённые тонкой тканью домашних леггинсов.
— Иди сюда! — буквально выкрикивает девушка, припустившись к дивану, на котором Чонгук развалился как у себя дома. И ржёт, зараза такая, даже не думая менять позу. А Кёко в этот раз жалеть его не собирается. У неё уже вся задница синяя от постоянных чужих нападок. Да и зря, что ли, она с четырёх лет занималась дзюдо? Чонгук хохочет, намеренно сваливаясь на пол, только бы уйти от её удара.
— Кто-то сегодня мало каши ел, — насмешливо тянет он, прищуривая свои тёмные глаза.
— На тебя силёнок хватит, — парирует девушка, принимаясь бегать за альфой по комнате, как какая-нибудь миди-собачка. — Ты мужик или сопля зелёная?!
Чонгук, услышав это, выпячивает грудь, приостанавливаясь. Да так неожиданно, что Кёко влетает в него на всех парах, болезненно застонав. Чонгук пахнет чем-то томатным, кисловатым, чем-то до ужаса напоминающим кимчхи. А она это корейское блюдо терпеть не может. И альфа этот тоже уже в печёнках сидит. Девушка заряжает кулаком в его подреберье, а тот даже бровью не ведёт. Лыбится, показывая свои смешные выступающие передние зубы, а потом ка-а-ак цапнет, утягивая за собой на пол. Кёко пищит, когда здоровенная туша брякается прямо поверх неё. Горячее дыхание обжигает щеку, из-за чего лицо начинает стремительно багроветь. От ярости, конечно.
— Я тебе печень отобью, — шипит омега.
— А я думал, съешь, ты же лиса ещё та, — ухмыляется Чонгук.
Кёко отвешивает ему жёсткий подзатыльник, и голова его дёргается вперёд, припечатываясь лбом в её ключицу.
— Ауч, больно. Ты же милашка, а милашки не должны быть такими злыми.
— Хочешь умереть прямо сейчас?
— И что ты мне сделаешь? Заговоришь до смерти?
Кёко лягается, но быстро оказывается в хитроумном захвате, запоздало вспоминая, что Чонгук, так-то, занимался с раннего детства тхэквондо.
— И чего это ты замолчала, барашек? — как-то уж слишком интимно шепчет альфа, перехватив девичьи руки за запястья, и нагло взглядываясь в чужие глаза.
— Я не барашек! — дёргается Кёко, ощущая то, как сердце в её груди начинает биться в разы чаще. Это от бешенства, конечно.
— Ты пахнешь бараньим шашлычком, так что, конечно, барашек.
— Я не пахну никаким шашлычком, ты, придурок грёбаный!
Чонгук откровенно смеётся, внезапно опуская голову, чтобы потереться носом о её щеку.
— Моё любимое блюдо, между прочим, — признаётся парень. — Целыми днями ел бы.
— Очень рада за тебя, ты меня отпустишь или нет?! — багровея щеками, рычит сквозь зубы омега. — Я сейчас брата позову.
— Ну давай, зови. Чего молчишь-то, нравится со мной по полу кататься?
— Хирою… — успевает прокричать Кёко, прежде, чем её нагло затыкают, прижавшись своими губами к её. Она давится дыханием, вытарашив глаза, в то время, как Чонгук просто прижимается, не углубляя поцелуй, но и не отступая. Этот его поступок заставляет Кёко покраснеть как помидор, замолкнуть и растянуться на полу безвольной амёбой. Их запах сгущается, начиная походить на какое-то застолье. Кимчхи и шашлычок из баранины. Что может быть хуже, Господи?
— Вы, наверное, прикалываетесь?
А нет, может. В гостинной «так вовремя» появляется Хироюки, застывая посреди комнаты. Взгляд его полностью офигевший, и Кёко не может его в этом винить.
— Нет, мы серьёзно, — мычит Чонгук, внаглую чмокая её губы ещё разок, прежде, чем скатиться на пол рядом. — Правда же, барашечек?
Кёко вздыхает, собираясь с силами. А потом лягается, заезжая ему пяткой в живот.
— Разве что в твоих мечтах.
— Влажных, я надеюсь? — ухмыляется парень, потирая ушибленное место. Кёко не выдерживает, налетает на него вновь, чувствует себя какой-то вспыльчивой сукой. Она такой никогда не была, кровожадность эта просыпается исключительно рядом с этим бесячим альфой.
— Если только от твоей крови.
Чонгук смеётся совсем бессовестно. Даже Хироюки похрюкивает, пряча улыбку в кулаке. Кёко вдруг хочется их убить. Стереть с лица земли, развеять по ветру, а перед этим мучить лет так стонадцать. Но всё, что она может — попасть в чужие загребущие лапы, тот час же будучи прижатой к трясущейся от смеха груди.
— Милашка. Ты такая милашка, барашек.
А вот и нет. Ни хрена. И если Кёко сейчас вновь краснеет, то это от ярости. Только из-за неё.
