Часть 1
21 декабря 2020 г., 15:06
Вот тогда-то всё и закончилось.
Петров справедливо считал, что всё, что он раньше так ценил, — нормальная жизнь, адекватный отдых, человеческие развлечения — закончилось ровно в тот момент, когда за соседней партой обнаружился Васечкин. Не то что он когда-либо жалел, но порой всё-таки задавался философским вопросом, могло ли вообще что-то пойти по-другому.
И раз за разом приходил к единственно правильному ответу: нет, не могло.
Не могло, потому что везде, где появлялся Васечкин, всё тут же начинало греметь, ходить ходуном, вращаться, переворачиваться, словом, оживать, — и даже если бы Петрова спросили, не хотел бы он протестировать машину времени и что-нибудь в своей жизни поменять, он бы, наверное, только с недоумением покрутил пальцем у виска. Потому что ожило и где-то в душе тоже, и менять, конечно, он ничего не хотел.
Непоседливости у Васечкина с лихвой хватало на двоих как минимум: жить не мешала, но вот другим неприятностей порой доставляла изрядно. Он постоянно спотыкался о собственные ноги, запутывался в одеяле, резал пальцы о струны — выучился играть на свою голову, ронял в чай печенье и временами доходил до такого абсурда, что Петрову — ну так, иногда — хотелось сбросить с себя маску олимпийского спокойствия и хорошенько горе-фантазёра встряхнуть, чтобы тот хотя бы ненадолго вернулся в реальность. Желательно — настоящую, не выдуманную, в ту, где проблемой вместо мифических драконов была двойка за контрольную, а сверкающие латы заменяли порванные в очередной раз о дерево перчатки.
В последние несколько дней, впрочем, Петров отчаянно мечтал, чтобы уж лучше опять сбегать из лагеря и сражаться с мельницами, вновь устраивать гонки по лестницам, даже если потом не оберёшься синяков, снова слушать безустанную Петькину болтовню — только бы тот перестал смотреть так пронзительно-грустно своими тёмными, как межзвёздные пространства, глазами, словно жизнь его переворачивалась с ног на голову и обещала больше никогда не вернуться на место.
— Мы же не навсегда разъезжаемся, — пытался утешить друга Петров. — Мы увидимся на каникулах. Мы будем друг другу писать.
— Да, а вдруг письма приходить перестанут, — угрюмо откликался Васечкин, забившись в самый угол широкого подоконника и ковыряя посеревшую штукатурку.
— Не перестанут.
— А вдруг ты сам перестанешь мне писать? — не унимался он, вызывая тяжёлый вздох у Петрова, которому приходилось в два раза горше: и из-за жалости к самому себе, и от накатывающей заранее тоски по другу. — Мало ли! Найдёшь там себе новых друзей, а я…
Васечкин театрально всхлипнул, отвернувшись к окну и окончательно повергнув Петрова в ступор.
Причина для сего действа, впрочем, надуманной отнюдь не являлась, хоть Васечкин и любил порой подлить драматизма в любую ситуацию: месяц назад были сданы выпускные экзамены, отпраздновано Васино семнадцатилетие (и выпущен целый залп ироничных комментариев от Васечкина, которому приходилось дожидаться своих именин до самой осени), окончательно выбран дальнейший путь, подтвердившийся списками поступивших, — и теперь, уже через несколько дней, разные поезда должны были унести Васю Петрова в Москву — прямиком в авиаинженеры, а Петю Васечкина — в Ленинград, где ожидал факультет архитектуры.
— Да ну тебя, Васечкин, — вздохнул в ответ Петров и с досадой швырнул дротик в мишень, случайно попав точно в центр.
Неуёмного, горлопанистого, вечно куда-то мчащегося Васечкина он знал ни много ни мало целых полжизни: привык по утрам ждать у его подъезда, пока друг съедет по перилам и едва не придавит случайно соседскую кошку, привык делить пополам все шутки и горести, привык, что по воскресеньям — непременно кино, хоть и мы сто раз уже этот фильм видели, ну давай лучше в морской бой! — привык, что каждое выполнение домашних заданий превращалось либо в цирк, либо в ссору до самого вечера по какой-нибудь ерунде. Привык, что к седьмому классу, когда в школу вызывали родителей, учителя уже не удивлялись, когда приходили по очереди то его, то Петины: потому что всё равно были друг другу уже как свои, так какая надобность представать пред очи Инны Андреевны сразу всем?
Привык, наверное, просто быть всегда вместе. Петров-и-Васечкин, почти через дефис, проглатывая соединительную «и», сливаясь во что-то нерушимое, постоянное.
А теперь вот — разъезжались.
Васечкин, который обычно являл собой фонтан оптимизма и захлёбывался смехом от каждой удачной шутки, теперь только изредка улыбался, всё больше хмуря брови и закусывая губу, перекладывал с места на место вещи, приготовленные к отъезду, и периодически — видимо, в порывах ностальгии — садился за письменный стол, к которому сразу после выпускных экзаменов поклялся не подходить ещё лет пять.
И у Петрова, которому и так было несладко от предстоящей разлуки и предчувствия взрослой жизни, совсем не укладывалось в голове, как это он будет ещё несколько месяцев без своего выдумщика Васечкина.
…На вокзале сновали туда-сюда люди, погружались один за другим в вагоны, которые через пять минут обещали увезти их от моря. Петрову повезло больше: билет был куплен только на завтрашний вечер, а вот Васечкин, одной рукой придерживающий потрёпанный чехол с гитарой, а другой хватающийся за коричневый чемодан, уезжал уже сейчас.
— Напишу письмо, как только заселят, — чуть сбивчиво — нервничал — обещал он, стараясь не смотреть Петрову в глаза, от которых почти осязаемо исходило тепло, как от коры дуба на самом солнце. — Ты только обязательно отвечай, ладно? Пиши обо всём интересном. И даже если неинтересное, всё равно пиши…
От неожиданного заявления — Васечкин терпеть не мог любую скуку — Петров почти растрогался и только теперь, глядя на тонкого, взъерошенного, звенящего от напряжения друга, наверное, понял, как сильно будет скучать.
— Ладно, — чуть снисходительно, чтобы скрыть замешательство, произнёс он. — Может быть, там телефон найдётся, ты у себя узнай, вдруг… вдруг иногда получится созваниваться.
По платформе прокатился протяжный гудок, возвещая о скором отправлении, и Васечкину, который дома попрощался со всей семьёй, оставалось только одно: отцепиться от Петрова и запрыгнуть в поезд. И это почему-то было сложнее.
Он сердито сглотнул, надеясь, что не выдаёт внезапную слабость, быстро обнял Петрова, хватая его за локти и тут же отпуская, чтобы не дать себе расчувствоваться, и качнул головой в сторону поезда.
— Значит, всё? — спросил Петров, почти физически ощущая момент разлуки.
— Всё, — драматично ответил Васечкин. — Теперь до зимы.
***
Писал Васечкин часто. Сначала он отправлял одно письмо в неделю, затем, решив, что этого мало, стал посылать три-четыре. Петров, поначалу честно пытавшийся отвечать на каждое, теперь дожидался воскресенья и писал один ответ: в подробностях, в красках. Писал о том, что в Москве — сплошь открытия: такие разные, но одинаково поражающие своей монументальностью павильоны на ВДНХ, широкие улицы и Москва-река, к которой можно спуститься в парке и сидеть у самой воды, огоньки вечерних проспектов, институт, где учителя («ой, то есть преподаватели, я всё никак не могу привыкнуть, а ты?») называют студентов исключительно на «вы» и смотрят так серьёзно, что сразу невольно подбираешься и чувствуешь себя очень взрослым. Писал, что каникулы теперь будут только зимой и летом, да и то в разгар зимы — пока не до конца понятная сессия, а значит, настоящий отдых с поездкой домой светит только в конце января. Писал, что без Васечкина скучно ходить в кино: даже не пошептаться между сценами, в зале тишина вязкая, хоть ложку ставь. Васечкин в ответ рассказывал, что сразу же подружился с соседом по комнате (в чём Петров не сомневался ни на секунду, уверенный, что Васечкин не способен найти подход разве что к каменной глыбе), что они иногда обмениваются книгами, что по черчению им уже задали первый проект («я хотел проектировать средневековый замок, но мне не разрешили, и я подумал, что мельница — тоже неплохо, да?»), а его любимый предмет — история искусств, где лектор немного похож на того волшебника из парка. И ещё немного грустил, что в Ленинграде так мало ясных дней, а всё чаще идёт дождь или укрывает серой пеленой густой туман. Петров считал, что солнечному Васечкину Ленинград не подходил вовсе. По вторникам случались звонки. Телефон в общежитии Московского авиационного стоял на первом этаже рядом с вахтёршей, проникшейся теплотой к спокойному вежливому юноше, который ни разу не забыл поздороваться и всегда приходил в комнату задолго до комендантского часа. Петров, находясь в своей комнате этажом выше, научился слышать едва уловимый треск телефона и ни разу не ошибся: стоило ему встрепенуться от тихого-тихого звука, как спустя несколько минут в комнату заглядывал какой-нибудь незнакомый студент, просящий товарища Петрова подойти к телефону. Он откладывал задачник по физике, зачёркивал последнюю написанную формулу, в которой обнаруживал ошибку, и шёл к трубке, улыбаясь и предвкушая звенящий голос друга на том конце провода. К середине октября в жизнь вошёл новый порядок: сначала — Васечкин, потом — физика. Своей оптимистичной привычке во всём видеть приключения Васечкин не изменял даже в пасмурном Ленинграде: и ни разу за всё время не пожаловался, не обмолвился ни словом, что скучает по дому и по совместным шалостям, что в институте спрашивают много и не всегда удаётся найти время на что-то своё, что порой остро захлёстывает тоска по былым дням, когда в преддверии праздников можно было заботиться только о том, чтобы выучить свои реплики для очередной сценки по французскому и найти рубашку для костюма, — теперь же приходилось бесконечно сдавать зачёты, один за другим готовить в библиотеке рефераты, а до любимых до трепета сценок уже никому дела не было. И французского тоже не было. C'est la vie. Петрову, впрочем, необязательно было что-то говорить напрямую: он давно научился вычленять из общих восторженных речей друга маленькие, но остро царапающие душу реплики, которые Васечкин так старательно прятал, чтобы, не дай бог, кто-нибудь вдруг не подумал, что у него — вечно задорного, пламенного, неугомонного фантазёра — иногда тоже случаются мгновения душевной смуты. Получалось у Петрова и вовремя говорить нужные слова: так, невзначай, словно просто случай пришёлся. — Что за жизнь, Петров, — лишь однажды, в середине декабря, Васечкин позволил себе минутку жалоб. — Ни снега. Ни горок. Ни даже в снежки поиграть, разве что грязью кидаться! — Ты ведь всегда любил больше март, — напомнил Петров, представляя, как на другом конце провода Васечкин, взлохмаченный, как воробушек, закутанный в тёплую клетчатую фланелевую рубашку и наверняка в шортах — никакая зима его не берёт, — подпирает ладонью подбородок и тихонько дышит мимо трубки. — Ты сам говорил, что не любишь, когда всюду снег и холод, поэтому… хочешь, можешь думать, что это всё временная аномалия и ты попал в март. — Ну не в декабре же, Петров, ну ты даёшь!.. — возмущение, эхом долетающее из Ленинграда, было слишком картинным, чтобы в него поверить, и Петров довольно ухмыльнулся, уверенный, что на секунду Васечкин хотя бы позволил себе улыбку. Тот, однако, тут же вновь тоскливо вздохнул. — А новогоднее настроение? А предчувствие праздника? Петров солидарно промолчал, кивая головой и забывая, что Васечкин его согласие увидеть не может. Предчувствия праздника и впрямь не ощущалось: то ли оттого, что трудно думать о карнавалах, когда стол загружен кипами учебников и в углу валяются чертежи разобранной модели двигателя, то ли оттого, что праздник раньше чувствовался совсем иначе. Чувствовался, когда приходил декабрь. Когда в школе начинали наряжать класс. Когда Васечкин вопреки всем запретам притаскивал хлопушку с разноцветными конфетти и взрывал прямо посреди четвертного диктанта, срывая аплодисменты товарищей и слишком уж ненатуральное возмущение учительницы. Когда каждый год двадцать девятого декабря — как-то так совпадало — они вместе сидели у Петрова в комнате и доклеивали гирлянду из цветной бумаги, чтобы развесить по всей стене, а на колечки прицепить только-только проявленные фотографии. Когда первого января — непременно столкнуться на улице, пока бежали друг к другу поздравить с наступившим. А сейчас были только звонки раз в неделю и письма с чертежами на оборотной стороне. — Нам даже не разрешают ставить в общежитии ёлку, — с неизбывной печалью прошептал в трубку Васечкин. — Что это за Новый год такой… ни ёлки, ни снега, ни… ни даже тебя, Петров. — Эй, по-твоему, ёлка лучше меня? — Петров не придумал ничего лучше, чем попробовать отшутиться. Васечкин не оценил. — Вот бы сейчас чудо, а? Петров невольно улыбнулся, вспоминая их давнее — одно на двоих — чудо. Не то, которое фокусник ловко провернул с мороженым. А то, которое про станет как раньше. — Где теперь этого волшебника искать, — ответил он, мысленно прикидывая, не мог ли тот странный дворник с метлой за эти годы перебраться поближе к столице или, на худой конец, в Ленинград. — Слушай, Васечкин… ты придумал, как будешь праздновать? В ответ лишь тяжело вздохнули.***
В их бессменном дуэте, в своё время вытрепавшем нервы едва ли не половине города и побившем все рекорды по количеству учинённых проделок, это Васечкин всегда был главным выдумщиком, который мог растолкать в четыре часа утра только ради того, чтобы поделиться новой идеей, именно он был сумасбродным рыцарем, за которым глаз да глаз, и ответственным за разные шалости, которые, как иногда казалось Петрову, валялись у него в карманах целыми горстями. Петров и не обижался, и на главные роли не претендовал: ему всегда было достаточно занять позицию оруженосца, второго пилота, готового ринуться в любую авантюру следом за Васечкиным. А иногда — подстраховать, не позволить тому слишком заиграться или, напротив, вовремя поджечь угасающую искру. Сейчас, наверное, речь шла о втором, и Петров вместо того, чтобы пытаться понять, действительно ли гравитационная постоянная должна измеряться в джоулях или закралась какая-то ошибка, напряжённо думал совсем о другом. В конце концов, он вполне себе взрослый человек. И, наверное, может принимать взрослые решения — при условии, что за каждое сумеет ответить. Наверное, тот проект по аэродинамике у него получится сдать чуть раньше, если пару ночей посидеть чуть подольше при свете настольной лампы, дабы не мешать соседу. Наверное, ничего, если придётся повозиться с билетами на посленовогоднюю неделю прямо в дороге, — учебники можно взять с собой, а там разберётся. Наверное, так будет правильней. Ведь у каждого рыцаря — Петров читал в легендах — должен быть свой чародей, который одно чудо, всего одно, на которое у храброго воина случайно не хватило запала, сможет ему подарить. — Мне билет до Ленинграда, пожалуйста, — выпалил Петров, расточая вокруг морозный воздух и ссыпая иней с шапки прямо на пол почти пустого помещения железнодорожных касс. — Молодой человек, вы на календарь смотрели? — из окошка совсем недружелюбно посмотрела женщина средних лет, сердито позвякивая синими бусами. — До Ленинграда уже разобрали. Петров прерывисто вздохнул, пытаясь перевести дух после пробежки по метро и заледеневшим улицам. Его явно разыгрывали, а он уже давно был научен опытом и выработал иммунитет ко всяким шуткам. — Как — разобрали, — вежливо переспросил он. — Мне ведь только один нужен. На двадцать девятое. Или тридцатое. Или… — Вам что, под Новый год дома не сидится, — буркнула кассирша. На секунду Петрову стало её жаль: вместо того, чтобы наряжать квартиру всей семьёй, сидит в промёрзшем помещении, кутается в шаль и отвечает на дурацкие вопросы студента-первокурсника, вознамерившегося совершить подвиг во имя дружбы. — На такие даты обычно берут за месяц, а вы приходите за неделю и надеетесь на чудо. На последний момент откладываете!.. — Мне очень нужно, — тихо, почти с мольбой прошептал Петров. — Очень-очень. Кассирша качнула головой. На мгновение Петрову показалось, что в отражении стекла подмигнула очень знакомая физиономия. В глазах у кассирши плескалось то ли лёгкое раздражение, то ли недоумение, то ли что-то другое, Васе совсем не ясное и вызывающее в сердце скорее трепет и надежду, нежели тревогу. — На пятнадцать двадцать одну. Тридцатого декабря. Берите свой билет, — чуть насмешливо, но уже почти по-доброму сообщила женщина. А Петрову показалось, будто только что холодная московская зима стала на пару градусов теплее. Перед Новым годом время словно решило покачаться на качелях: то ускорялось так, что Петров не мог с уверенностью сказать, наступило ли уже завтра или это ещё только заканчивается сегодня, то вдруг замедлялось, растягиваясь каждым мгновением словно на час. Вместе с приближением праздника начинали захлёстывать Петрова и противоречивые чувства. А что, если это всё-таки была плохая затея, и не стоило срываться по первой же вспышке идеи в голове? Что, если железнодорожные пути заметёт, и они встанут посреди двух столиц? Что, если вдруг сам Васечкин окажется занят, и всё будет зря? С последним сомнением разобраться оказалось легче всего: Петров знал, что от встреч Васечкин не отказывался никогда, и даже если дел в списке «надо прямо сейчас» было хоть отбавляй, всё равно выкраивал минутку, чтобы остудить полыхающий в голове пожар и просто перекинуться парой слов с лучшим другом, сидя на качелях во дворе или сбегая к морю по тайной тропинке. Паникёром Петрова назвать было нельзя: в конце концов, именно он всегда отвечал за рациональность решений, находил грань, дальше которой заходить не стоило, и прекрасно умел отсекать всё лишнее. Сейчас лишним казалось надумывание себе проблем и трепание нервов почём зря. И всё-таки, всё-таки… Ну, что он ему скажет? Привет, я тут сбежал с лекции, чтобы успеть на поезд до Ленинграда? Знаешь, Васечкин, я соскучился и решил составить тебе компанию на Новый год? Я не нашёл того волшебника, поэтому решил чуть-чуть поколдовать сам? Глупости. Петров сердито мотнул головой, нахмурился, закинул за спину рюкзак с нехитрыми вещицами, двумя учебниками и подарком для Васечкина — он давно мечтал о новых струнах и горстке медиаторов, чтобы не обдирать пальцы — и медленно выдохнул, представляя, словно прямо сейчас перешагивает порог в удивительное приключение, в котором уже совсем скоро окажется и лучший друг, даже не подозревающий, какой сюрприз ждёт его вечером. Поезд резво пробегал заснеженные рощицы и вполне себе сказочные леса, обступавшие железную дорогу со всех сторон. Смеркалось, синело акварельными тонами небо, рассыпая по полотну жемчужные капельки звёзд, из тамбура сквозило сигаретным дымом и немного — сладковатыми яблочными духами. Учебник выскальзывал из рук Петрова, который под равномерный стук колёс почти засыпал, вымотанный тяжёлой неделей и не самыми лёгкими переживаниями, а Васечкин в это время, улучив свободную минутку, писал в Москву очередное письмо с восторгами о том, что под самый Новый год — так неожиданно и очень сказочно — в Ленинграде вдруг пошёл снег. Петров дремал, слыша звуки гремящей ложки по соседству и объявления станций, и улыбался в полусне, вспоминая, как когда-то давно — не иначе как в прошлой жизни — они с Васечкиным точно так же ехали в Севастополь, устраивая возню на полках, споря о мотивах Дон Кихота и, наверное, доставляя соседям кучу неудобств своим шумом. — Через четверть часа прибываем в Ленинград, — бодро возвещал молодой темноволосый проводник, упругим шагом двигаясь по вагону и выдёргивая пассажиров из полудрёмы. Ленинград встречал мягким снегом, медленно сыплющимся с неба, словно вальсирующим в воздухе, тёплыми оранжевыми фонарями и дружелюбными незнакомцами, которые улыбались Петрову так, словно были рады видеть его у себя в городе. Петров нащупал в кармане двушку, оставшуюся от покупки еловых веток прямо около вокзала у весёлой бабушки: звякнула металлическим звоном о ключ от комнаты общежития. Телефонную будку замело снегом, словно никто внутрь не заходил, не беспокоил чуть-чуть поцарапанный чёрный телефон с длинными завитым проводом. — Только окажись дома, — шептал Петров, пока в трубке шли длинные гудки. Чувствовал он себя по меньшей мере странно: стоять в телефонной будке в незнакомом городе — был в Ленинграде лишь однажды в глубоком детстве, — сжимать в замёрзших без перчаток руках колючие еловые ветки, чтобы была хоть какая-то видимость праздника, пусть даже не совсем ёлка, и совсем уж сумасшедше надеяться, что ничего не сорвётся в последний момент. — Бонжур, — радостно откликнулся Васечкин спустя минуту ожидания. — Петров, ты, что ли? — Я, — волнуясь, подтвердил Петров. — Слушай, Васечкин… будь другом, дойди до Площади Восстания. Там… один знакомый, он тебе всё объяснит. Это от меня. — Зачем это? — всегда бросающийся в любую авантюру с головой Васечкин вдруг решил совершенно невовремя проявить подозрительность. — Тебе трудно, что ли? — Там же снегопад, — объяснил Васечкин. — Метёт. — Тебе не угодишь, — не выдержал Петров, фыркая в трубку. — То снега нет, то он есть. Ты уж определись… И пошевеливайся. Очень нужно. С пару секунд Васечкин молчал, прикидывая все варианты. — Ладно, — наконец изрёк он. — Как мне твоего знакомого найти? Ему что-то передать? Хотя подожди, я передам ему подарок для тебя. Так как его найти? — Он тебя сам найдёт, — заверил Петров. — Ты, главное, приди. — Значит, мчу! — пообещал Васечкин, и Петров готов был поклясться, что где-то в тёмном небе промелькнул яркий лучик. Ожидание тянулось долго, но в то же время словно пульсировало неравномерными скачками. На площади то и дело раздавались праздничные хлопки петард, вспыхивали искры бенгальских огней, взрывались смехом небольшие компании, собираясь то здесь, то там, и бодрым шагом разбегались с многолюдной площади. Как искать в такой толпе Васечкина, Петров не представлял, однако надеялся, что за несколько месяцев ещё не разучился узнавать чуть пружинистую походку друга, а тот, в свою очередь, не так уж сильно изменился внешне. Петров ждал. Рюкзак оттягивал плечи, ветки чуть кололи замёрзшие пальцы, а Петров так и не решался пошевелиться и достать перчатки, словно боялся спугнуть момент сквозящего в воздухе волшебства. На шапку и шарф ложились мягкими касаниями снежинки, даже не думая таять, а в душе было тепло-тепло, как от зажжённого камина. На другой стороне улицы появился силуэт: лица ещё не различить, зато была куртка нараспашку, словно и не зима вовсе, шарф, развевающийся от быстрой ходьбы, почти бега, и, кажется, остатки эскимо в руке. Выдумать такое зимой мог только один знакомый Петрову человек. — Васечкин! — набирая в грудь побольше воздуха, крикнул Петров, чувствуя, как внутри что-то заходится почти сумасшедшей радостью. Силуэт вздрогнул, повертел головой в поисках источника звука. Ждать больше не было сил. Петров, размышляя, откуда в нём взялось столько прыти после выматывающего декабря, рванул вперёд прямо через дорогу: никогда бы такого раньше себе не позволил. В это же время Васечкин, наконец складывая в уме два и два, бросился навстречу с громким торжествующим воплем и раскатом победного хохота, утаскивая Петрова на обочину и вцепляясь в него так, словно тот был его единственным светлым островком в заснеженном туманном городе. — Эй, Васечкин, я… — Петров прервался на полуслове, расплываясь в улыбке и тут же забывая, что хотел сказать: в глазах Васечкина застыло нечитаемое выражение, не то лёгкое оцепенение, не то восхищение от неожиданной встречи, не то растерянность, не выражающаяся во внятных словах. — Ты приехал, — выдохнул Васечкин, складывая брови домиком и пытаясь понять, не очередная ли это его выдумка. Наблюдать за умственными усилиями друга, порой забывающего, где правда, а где сказка, было забавно, и Петров тихонько фыркнул. — Ага. Подумал, что… вдруг тебе нужно чудо. За почти полгода, наверное, можно было забыть привычку Васечкина чуть прищуривать один глаз, когда его о чём-то спрашивают, или то, как он взмахивает руками, не в силах не жестикулировать при эмоциональном рассказе. Не ожидал от себя Петров только того, что он мог забыть, насколько, на самом деле, легко было Васечкину совмещать в себе самые противоречивые эмоции в один и тот же момент времени. Вот и сейчас глаза у него блестели ярким блеском, словно все звёзды с тёмного ленинградского неба вдруг перекочевали поближе к зрачкам, а губы вздрагивали, не позволяя понять, собирается ли он разулыбаться ярко-ярко или, наоборот, расплакаться от чувств. Петров молчал, ожидая, что скажет друг, и только всматривался в тонкие черты, будто бы впитывая их заново. А Васечкин ничего сказать не мог. Не мог, потому что был слишком переполнен ощущением нереальности. И не собирался изменять самому себе: действительно, не человек, а целый фестиваль с разноцветными огнями эмоций, — только смеялся громко, на разрыв, счастливо, будто бы ровно в эту минуту происходило главное его чудо, и всхлипывал, глотая слёзы и смеясь от нежданной радости ещё сильнее. В их бессменном дуэте роль главного выдумщика, первого пилота, ответственного за разные шалости всегда принадлежала Васечкину. Но сейчас, когда под самый Новый год на одной из ленинградских улочек вдруг раскрывалось, разворачивалось, рассыпалось искрами самое настоящее новогоднее волшебство, Петров, стараясь не разреветься самому, только обнимал одной рукой Васечкина, а другой — те еловые ветки, и широко улыбался, уверенный, что такое положение дел — быть чародеем для одного сумасбродного рыцаря — его вполне устраивало. В конце концов, не самое ли это обыкновенное чудо — под Новый год оказаться рядом с другом?
