В объятиях Смерти

      В ту ночь небо плакало. Тяжелые крупные капли падали сверху и разбивались об землю, разлетаясь на тысячи маленьких слезинок. Слезы собирались в лужи, текли кровавыми реками по улицам, умывая пыльные улицы города.       Темная фигура стояла в тени дня и смотрела на слезы небес, надеясь, что она и сама когда-нибудь сможет также плакать: открыв свою душу, не боясь вместе со слезами выпустить из себя и ее остатки. Внутри было пусто, лишь уставшее сердце глухо билось об легкие. Темная рваная дыра разрослась в душе, поглотила чувства и эмоции, сожрала все желания и мысли, оставила лишь тупую ноющую боль где-то в грудине и камень, привязанный к шее и тащащийся тяжелым грузом.       В ту ночь Смерть слегка задержалась. Она стояла в тени жизни и смотрела. Смотрела на сгорбленную фигуру, на опущенную голову, на слезы небес. Когда она заглянула в глаза этому человеку, то увидела лишь пустое ничего, серый пепел, оставшийся от былого пожара жизни. Серые глазницы смотрели на Смерть и видели ее. Они пронзали насквозь, разрывая саму суть, раскладывая на мельчайшие детали. От них не удавалось скрыть ничего, от этого человека не удавалось скрыть ничего.       Этот человек был тем, кто не смотрит, а видит. Он не смотрит на свою мать, он видит убийцу. Он не смотрит вглубь отражения в зеркале, он видит труп. Он не смотрит на соседей, он видит лишь мерзкие улыбки, тихую клевету из-под застенок. Люди избегали смотреть в глаза этому человеку.       И вот теперь он смотрит прямо в глаза Смерти. Без страха, без сомнения, без эмоций. Однако она, привыкшая видеть, заметила, как свободнее он дышит, как распрямляются плечи, как пропадает веревка, душившая этого человека. Тогда Смерть решила впервые заговорить с обреченной душой.       — Расскажи, — голос, который не раздавался многие века, разрезал мир живых, принося с собой мертвенный холод.       — Рассказать? — усмехнулся этот человек, — Тогда нам не хватит того краткого мига, когда ты забираешь жизни.       — Ничего, я подожду. Расскажи, — Смерть начала раздражаться, никогда она не предлагает дважды.       Этот человек усмехнулся, присел на край и начал свой рассказ.       Он не был желанным ребенком. Его мать сделала уже два аборта. Хотела сделать и третий, но врачи сказали, что она непоправимо испортит свое здоровье, если уничтожит и эту маленькую жизнь — срок был уже слишком велик. Его отец по-джентельменски женился на его матери. Что мешало ему также по-джентельменски не обеспечивать этому человеку жизнь, тот так и не понял. Жили они в маленькой двушке, где на кухне бродило больше тараканов, чем было еды на полках и в холодильнике, а скрипучая форточка в детской постоянно открывалась, давая холодному и сырому воздуху проникать в комнату и оглаживать хрупкий детский организм. Первым словом этого человека было «блядь», и он искренне считал, что это имя его дражайшей матушки. Впрочем, вторым его словом было имя отца — «тварь». Он научился показывать всем средний палец раньше, чем есть самостоятельно. А быстро прятаться под кроватью наловчился раньше, чем уверенно перебирать ногами. В школе он был тем самым мальчиком, с которым не могли справиться учителя, а одноклассники измывались и били за стенами школы. Была даже история, что они избили первоклассника и свалили всю вину на этого человека. Тогда его, уже здорового семиклассника, крепко избил отец. Да так, что он еще месяц лежал в больнице. А потом еще месяц провел не выходя из своей комнаты — его отстранили от школы и поставили на учет в полиции. Доказать свою невиновность этот человек так и не смог.       Сейчас ему уже двадцать четыре. Он часто смеется, что немного не дожил до того момента, чтобы войти в клуб двадцати семи. Хотя он ни разу за свою жизнь не брал в руки гитару или какой-либо другой инструмент. Сейчас уже жизнь под одной крышей с матерью, подлившей успокоительное в алкоголь мужу, вследствие чего он утром не проснулся, кажется далеким и страшным прошлым. Сейчас уже постоянные издевки от одноклассников вспоминаются только в кошмарах. Сейчас уже вся его жизнь кажется одним большим чернушным анекдотом.       Ему будет двадцать четыре еще много лет и даже столетий. Еще много раз он будет с улыбкой рассказывать, как однажды запер двух своих главных обидчиков в учительской, а потом обманом приманил туда директора их маленькой школы.       Его серые глаза нальются жизнью лишь после смерти. Его змеиный язык будет жалить лишь живых, а мертвые будут умирать снова и снова в муках, когда он обратит на них свой льдистый, как кинжал, взгляд.       Его серые глаза, умеющие не смотреть, а видеть, станут его оружием. Он станет судьей, неподкупным и справедливым, видящим лишь правду.       Однако сейчас это лишь уставший молодой человек, сидящий под ночным дождем и рассказывающий Смерти о жизни. Одна лишь эта мысль вызывает хриплый ироничный смешок.       Рассказ окончен. Чуть-чуть посидев, этот человек выронил в ночной воздух лишь одно слово:       — Обещаю.       Смерть заинтересованно взглянула на него, в который раз удивляясь, как этот человек умудряется ломать все каноны, показывая средний палец Жизни.       — Обещаю, — повторил он, — Служить тебе вечно, верой и правдой исполнять свой долг.       — Ты осознаешь, что сейчас наделал? — могильный холод окутал мир живых, но этот человек не дрогнул, нежась в объятиях Смерти.       — Конечно, — улыбнулся Месть, чувствуя, как спадает камень, как расправляются плечи, как латается душевная дыра. Кажется, лишь после смерти у него наконец-то получается жить нормально.       Хриплый смех разрезал дождь. Разрывая объятия, Смерть мягко толкает его с крыши.       — Ты готов?       — Я с рождения жил ради этого момента, — сказал Месть, падая с крыши. Впервые в жизни он был по-настоящему счастлив.       В ту ночь небо плакало. Тяжелые капли падали сверху, разбиваясь об землю. Небеса оплакивали потерянную душу, а душа обрела жизнь в объятиях Смерти.