Райская комната

Это своего рода тюрьма. (Он помнил все. Помнил ленты, что взлетали, обвивая его неестественную форму, словно корни; смог, что заполнял его легкие; иссиня-черную плесень, что струилась по венам, обтекая клетки и поражая мозг. Он помнил боль. Только она заполняла все вокруг, а он был ничтожен по сравнению с этой мощью.) Следующий обжигающий удар — ничто. Он пронзил его в самое сердце и оставил зияющую дыру меж ребер, и там, в этом пугающем отверстии образной клетки, показалось нечто вроде затаившейся свободы. Он падал. (Он падал сквозь эфемерную вязкость времени и возраста, провалился сквозь магию и науку, провалился сквозь незримые точки в пространстве и непостижимого абсурда, и воздух просквозил в зияющей пустоте, в его прискорбно закоченелой душе и поднял древнюю пыль. Его сердце застучало, словно старые часы, и тело поразили сотни иголок, после догадки, что вновь появилась в мыслях. Он больше не человек.) Он, должно быть, падал годами. (Он падал достаточно, чтобы вырваться на свободу и обрести дом, в пустоте, глубоко внутри себя, где уютно и спокойно, с твердыми деревянными полами и каминами из речного камня, с огромными стеллажами книг и царственных кресел, дом, настолько непохожий на то, чем он являлся сам, что яростно хотел разрушить его, затем восстановить по своему образу и подобию. Он — Бог.) Парадокс. (Он — лишь оболочка с тенью бытия, тяжестью прожитых лет на плечах.) Коснувшись земли, он осознал, что все вокруг — больше не его мир. (Миг, (а может, и годы спустя) и рядом с ним упала девушка, копна непокорных кудрей запутались вокруг лица, ярым пламенем ярости горели глаза, напоминая крепкий виски.) Ее разум ощущался как россыпь слов на шершавых страницах, вязаная пряжа и зубная паста. (Он подумал: как нечто столь незначительное может так заинтересовать?) … Смерть напоминает глотание пуль. (Смерть — не то, чем все должно было закончиться. У этой девушки есть план, а девушки с планом — жуткие маленькие создания. Девушки с планом выделялись в разных формах и размерах, в разных стилях и модах, с темными и вишневыми помадами, с длинными рядами пуговиц и глубокими вырезами, с прыщами, большой грудью и глазами, расставленными слишком далеко друг от друга для любого понимания человеческой красоты. Они выделялись душами. Девушки с планом маршируют вперед, в унисон с ударами своего барабана, маршируют, маршируют, и маршируют, пока не сгорят. Они не останавливаются. Они становятся сильнее. Девушки с планами как у Гермионы хотят и могут покорить мир. Они отрастили когти и клыки и пошли на войну, словно звери, словно драконы, восставшие из мертвых как в самых страшных рассказах. Они жили, живут и будут жить. Гермиона — нет.) Никакого опустошения. Ничто не исчезало. Она просто падала, и падала, и падала, и когда, казалось, некуда было больше падать, она разбилась. (Глаза мальчика были такие зеленые, как темные водоросли, столь глубокие, чтобы можно утонуть в них так же медленно, как погибнуть в зыбучих песках. Он проник в ее мысли словно вода. Он пронзил ее сердце словно нож.) Он ухмыльнулся ей, с очаровательной жестокостью и что-то внутри нее сжалось и пропало. … Разумеется, они оба погибли. Но что есть смерть, когда приходит время? … Разделить загробную жизнь с Томом Риддлом — уму непостижимо. Напрягало, что он находит очаровательным то, что она была одной из тех, кто пытался его остановить. — Разумеется, это не так, — сказал он. Она ненавидит это место. Ненавидит то, что между их разумами не было абсолютно никакого барьера, их мысли отражались, раскаляя пространство между ними, ни на мгновение не позволяя им забыть друг о друге. Она старалась не обращать на него внимания. Увы, он не был столь же любезен. — Вежливость — путь к проигрышу, — весело заявил он. Она точно не знала, Рай это или Ад. Она даже была уверена, что не стоит в такое верить. — Вера — это пустая трата времени, — согласился Том, — но, с другой стороны, мы же определенно попали во что-то подобное, правильно? Гермиона понимала, что умерла. Чего она не могла понять, так это того, почему смерть — это заточение в одном месте с мрачной частичкой души, что переполнена столь отвратительным упорством. — Ох, Гермиона, — промурлыкала злая душа. — Лесть тебе не к лицу. … Первая ее идея — исследовать. — Никаких книг, — пробормотал Том. Вторая — убить его. — Никакого оружия. В итоге она решила, что его можно и задушить. — Ни единого шанса. В крайнем случае, она могла бы заколдовать его на молчание. — Никакой магии, — вздохнул Риддл. — Да, — пробормотала Гермиона — В этом и трагедия. … Если снаружи и действительно было что-то, оно для них недостижимо. Окна, как оказалось, магические, выходили на залитые солнцем поля и чистые озера. Они наглухо закрыты, искусно заколдованы и невероятно устойчивы. Гермиона тянула, толкала и била их всякими разными тяжелыми предметами, какие только находила, но никакого результата. Дверей, в свою очередь, нигде не было. А вот Риддл, к сожалению, был везде, куда не посмотришь. — Знаешь, помощь — это не смертельно, — съязвила она. Лорд спокойно валялся на полу неподалеку, в полутьме и смотрел с веселым любопытством. — Смертельно для уже мертвого… парадокс, — сказал он. — Куда же дальше, а? Гермиона застонала. Ублюдок. Надменный, самодовольный, отмороженный ублюдок. … Дело в том, нехватка магии тоже действовала на нервы. Она пришла к выводу, что так будет лучше. Если бы у них был доступ к магии, один из них уже попытался бы искалечить другого. Она не сомневалась, что была бы первой, когда наблюдала за его чрезвычайной радостью в сложившейся ситуации. Меж тем, она больше не могла даже думать о нем как о Волан-де-морте. Волан-де-морт не рисовал бы сложные уравнения на пыли, что постоянно собиралась повсюду, а затем тратил чертовски мало времени на их решение. Волан-де-морт не насвистывал бы джазовые мелодии, превращая в блюда ингредиенты, которые появлялись из ниоткуда. Волан-де-морт не проявлял бы к ней интерес. Сперва он стал Риддлом, затем Томом, а потом ей и вовсе пришлось постоянно напоминать себе, что это тот самый парень, который убил родителей Гарри и по крайней мере половину ее знакомых. — Фактически, — Том был большим любителем фактов, — это был не я. — Более развитая версия тебя — это все же ты, Том. Он схватился рукой за сердце, и на лице появилось обиженное выражение. — Ты не веришь в то, что люди меняются, Гермиона? Разве ты не веришь в выбор? В самообладание против природы? Неужели мы обречены на рабство судьбе, вечно скованными цепями, потерявшие всякую надежду на свободу? — Неужели я обречена на вечность с королем драмы, потеряв всякую надежду на свободу? — спросила она. — Это все же ты убил Миртл. Все же ты использовал Джинни. — Пешки. — Периодически он жестко напоминал ей, кем является на самом деле и это совсем не тот парень, который спокойно позволил ей занять спальню. (Он сделал это, и это шаг, который она пыталась разгадать, но не смогла.) — Пешки предназначены для того, чтобы их использовали. — Они были людьми! — И они исполнили свое предназначение, — сказал он. — Ты ведь как никто другой понимаешь, что такое предназначение, не так ли? Она подумала о Невилле. Крэббе и Гойле. Рите Скиттер. Том злобно ухмыльнулся:  — Да. Ты также любишь поиграть пешками. — Но я не… — Хочешь сказать, что не убивала их? Была война. Я уверен, что, в конце концов, ты убила даже больше. — Когда она не ответила, он грациозно пожал плечами. (У него была такая особая манера пожимать плечами, задействуя все тело, добавляя ему привлекательности. Искренности. Честности.) — Люди важны настолько, насколько могут быть полезными. — Это совсем другое. Это было во благо, — прошептала она. Он смотрел на нее, а в глазах промелькнула жалость. — Это говорит лишь о том, что фанатизм Гриндельвальда тебе нравится больше, чем мой, милая. … Иногда он не решал уравнения. Иногда он писал стихи… старомодные стихи, которые, как она думала, он учил в школе. Иногда он рисовал, хоть у него и не было особого таланта. В основном они разговаривали. У нее нет выбора, говорила она себе. Нет выхода. Нет книг. Только он, она и тишина, которая с каждой секундой становилась все тяжелее. … Только она почувствовала, что они сближаются, то взорвалась. Как назло, между ними было много проблем. — Ты ненавидел таких, как я. Ты ненавидел магглов. Том задумался.  — Да, некоторые из них мне не нравились. Мой отец, который бросил меня. Люди в приюте. Еще ненавидел некоторых волшебников. Слабаков вроде моей матери, глупцов, которые легко сдались, умерев, просто из-за презрения некоторых. — Ты основал целую террористическую организацию только для того, чтобы истребить нас, Том. Это нечто большее, чем просто неприязнь. Уголок рта Тома слегка приподнялся. — Неужели ты настолько наивна, чтобы искренне верить, что так работают террористические организации? Гермиона гневно сверкнула глазами. — Фанатизм есть фанатизм, Том. — Фанатизм для тех, кто внизу, любовь моя. Наверху, речь идет лишь о власти. … Он мог читать ее мысли, и как бы она ни старалась убедить себя, что здесь не существует тайн, он все равно перекручивал все так, что каждое ее чувство становилось заточенным оружием, используемым против нее самой. — Просто признай, — прошипел он. — Ты тоже их ненавидела. Дамблдора и ту рыжую семейку, о которой все время думаешь, и те копии Абраксаса, которые, я предполагаю, являются его потомками. Ты даже своих учителей ненавидела. Она злобно вперила взгляд в кастрюлю и отказалась смотреть на него. — Не неси чушь. Конечно, это не так. — Ну же, Гермиона. — Он прижался грудью к ее спине, его руки обвились вокруг ее талии, словно цепи. — Просто признай и скажи. Ты ненавидела быть использованной. Быть их любимой обезьянкой. Быть грустным маленьким клоуном, который забавлял их, но вызывал отвращение. Просто признай и скажи это. Это нормально. — То, что некоторые могли мне просто не нравиться, не значит… — Не читай нотации, — прошептал он ей на ухо. Она резко вдохнула, почувствовав его горячее дыхание. — Это даже близко не отражает ту бурю эмоций, которую испытываешь. Ты ненавидела их, — он нежно поцеловал ее в щеку. — У тебя был план, да, Гермиона? Знаю, что был. Ты хотела убить меня, а потом показать им. Чего бы это ни стоило, ты должна была им показать. Гермиона крепко зажмурилась. — Они бы никогда больше не воспользовались тобой. Ты хотела заслужить признание. Ты планировала заслужить уважение. Ты жаждала заставить их бояться тебя просто потому, что могла. Она хотела покачать головой, но не сделала этого. — Малышка, — весело сказал он, — в итоге, ты такая же, как я. Просто играешь на более выгодной стороне, не так ли? — Что ты можешь знать о выгодной стороне, Том? — Она отстранилась от него и отступила. — Ты проиграл дважды, если не забыл. — Да, — сказал он. — И ты тоже, любимая. Но ты ведь знаешь, что за этими стенами? Гермиона глубоко вздохнула. — Мир, я полагаю. — Самое время его покорить, — согласился он. — Готова оставить свой след? (Наверху, речь идет лишь о власти.) Она подумала о взгляде Дамблдора, что оценивал ее полезность и отвергал ее. — Да, — ответила она. В стене материализовалась дверь, щелкнул замок и она открылась. Том протянул ей руку. Напуганная до смерти, Гермиона приняла ее и крепко сжала.