Сны маленькой елочки

      Зимой — мерзнешь. Зимой — сохнешь. Повсюду вокруг вода, замершая, стылая, бессильная. И в ее жилах точно так же, как сетью разошедшаяся по земле, прокравшаяся меж камнями, вода стоит тем же камнем. Безжизненная. Мучила бы жажда, да ощутить ее нечем. Мучил бы голод, да только самая последняя кроха пищи — тут же, на месте, среди той же закаменевшей воды, и взять ее некуда. Мучил бы холод, да только проник он всюду, со всех сторон, сковал, победил.       Мучиться нечему.       Десять зим прошло. Десять долгих-долгих снов. Нечего там вспоминать.       А под одиннадцатую, когда холод от напитавшейся стылой влагой земли был еще колюч и остер, объявился вдруг человек с теплыми руками, с добрыми руками. Лопатой, больно, так что лопались протянувшиеся в стороны корни, взрезал он землю, вывернул из земли целый ком — и повез на рычащем грузовике далеко-далеко. Повез вместе с ней.       Минуло еще пятнадцать зим. Пятнадцать хороших, добрых снов.       Чужие, незнакомые птицы пели над ее верхушкой, чужие звери обнюхивали ее и терлись о ее подножье косматыми выгнутыми спинами. Чужая, хорошая вкусная вода лилась на землю, согревая и напитывая летом и тупой, обыденной сонной болью сковывая зимой, чтобы вновь отогреть по весне. Чужие шелестели кроны высоко под небом, сквозь листву пропуская свет все того же, единственного, родного солнца — а рядом строем, в ряд, тянулись к родному солнцу девять ее сестер.       Хорошо было.       Как дома было.       Дома было.       Пора отходить в шестнадцатый сон.       Она уже замирала, запирала в своей плоти воду на всю долгую зиму — как эта зима вдруг разорвалась, вспухла посреди ночи заревом. Жар врывался в черное небо стеной, сверкал ярче солнца, изламывал, разрывал на кусочки. Посреди темноты рвался во все стороны, всю округу пожрал жар, и от его дыхания земля, где прежде лежал снег, вмиг покрывалась черной горячей коркой. Не было от него спасения.       Она стояла, оглушенная, ослепшая, под слоем черной едкой сажи, день, и другой, и третий, не чуя под собой теплой, напитавшейся благодатным щедрым пеплом воды. Под самой ее кроной лежал безжизненной опаленной кучей старый косматый зверь, уберегая от лап которого когда-то так заботливо натянули вокруг веревку на колышках. А человек с добрыми руками все ходил среди этого пепла, наклонялся к нему, поднимал то один обгорелый искореженный обломок, то другой. Такими же черными и холодными, как смешанный с земляной зимней жижей пепел, становились его добрые руки.       А затем приехали машины. Злобные, зубастые, до взявшегося льдом бесплодного суглинка выгрызали они пепел и устлавшие его оглодки кострища.       Она не успела ощутить, как стальной зуб в нечаянной мощи задел ее и переломил пополам. Просто упала в уже берущуюся ледяной кашей грязь.       А потом ее опять поднял человек с добрыми руками — и понес, снова прочь от родимого дома.       Уже засыпая от жажды, среди чистого белого снега, стоя в выщербленном жестяном ведре, она слышала, как благодарил кого-то человек с добрыми руками, принимая шуршащий и звенящий пакет, как дрожали в его голосе слезы. Засыпая, ощущала на себе озябшие пальцы, на столь же озябшие ветви цепляющие нитки сверкающих, новехоньких елочных игрушек.       Становилось холодно.