Like a virgin

      Северус шагал вниз по ступеням. Лестница, еще одна лестница, коридор, освещаемый лишь зачарованными факелами. Лили теснее прижималась к нему и время от времени потирала зябнущие руки. Они свернули и шли прямо, пока не замерли у глухой стены. У порога гостиной.       — Вот и пришли.       — Ну, открывай, — улыбнулась Лили, — всегда мечтала посмотреть на змеиное логово.       — Накинь капюшон, вдруг там кто-то есть. У нас тут не очень-то любят гостей, — понизив голос, сказал Северус и назвал пароль: «Драконья кровь».       Стена отъехала в сторону, и он, подав ей руку, шагнул через порог. Невесело усмехнулся, припомнив слова старинной песни: «Впускал к себе он деву в дом, не деву выпускал». Но он обещал себе — всё будет иначе в этот раз. Половину того, что произошло между ними, ему хотелось забыть и ещё половину он едва запомнил, — тот вечер ясно оставил в памяти только одно — чувство полного звериного удовлетворения и слабый холодок сомнения и стыда.       Лили последовала за ним в гостиную, всегда полутемную и прохладную, всегда слегка отсыревшую. Пустую.       Матч по квиддичу между сборными Когтеврана и Слизерина — настоящее событие, уступающее лишь битве с гриффиндорскими львами, а значит, весь факультет, включая соседей Северуса по спальне, отправился смотреть игру. Но если кто-то вернется раньше времени, то войти в их покои всё равно не сможет.       — Ну вот… Можешь лицезреть, как мы живем. Скромно и без излишеств.       — Да, у вас тут и правда не гостеприимно, — Лили слегка поежилась, пряча руки в рукава — даже для своих. Тут холодно, как в могиле. Неужели это приятно- находиться в этой холодрыге?       — Это традиция, — Северус пожал плечами. На седьмом году обучения он так привык к неуютному холоду, что уже перестал его замечать.       — А в спальне теплее? — с затаенной надеждой спросила Лили       — Мне жаль тебя разочаровывать, но нет, — он слегка улыбнулся.       — Не понимаю, как вы тут живете — это бесчеловечные условия.       — А кто говорил, что в школе должно быть хорошо? Здесь нас учат, а не балуют. И Слизерин — это суровое место… Но по-своему честное. Тут тебе не пуффендуйская оранжерея.       — Да уж, не Рио-де-Жанейро, — Лили сокрушенно покачала головой. Она не торопилась, оглядывая гостиную, робко осматриваясь, пока он вел её сквозь зал по анфиладе комнат. Её взгляд скользил от мелких островков света к густой, непроглядной, будто закопченной, темноте. Перламутровые плафоны светильников на потолке, перевитые железными решетками-змеями изливали жемчужный свет на полутемное пространство гостиной, позволяя теням отсиживаться в привычных углах. Черный камень стен гостеприимно принимал их, вновь подставляясь свету лишь возле очагов, горящих, но не греющих, с каминными полками, изукрашенными узорами из черепов и костей. Лили хихикнула:       — Серьёзно, это там черепа? А что — ничего более устрашающего не нашлось?       — Это danse macabre, — ухмыльнулся Северус, глядя на осклабившиеся ему в ответ черепа, — скажи спасибо, что они не настоящие. Ты же знаешь Слизерин — факультет самых амбициозных студентов… И кто-то из деканов счел не лишним оставить нам напоминание, что все мы прах и в прах обратимся, что любое величие преходяще. Что всё, что мы лелеем в сердцах однажды обратится в пыль.       Тишина в этой огромной опустевшей комнате давила.       — Это очень угнетающе, — Лили похоже стало слегка не по себе, — ведь это отбивает охоту заниматься чем-либо вообще. Жить, любить…       — Ну почему же? Вовсе нет, — он взял её за руку и слегка сжал холодные пальцы, согревая, — просто нас учат не лгать себе. Смотреть на мир реалистично.       — Цинично? — чуть прищурилась Лили       — В том числе.       — В таком случае, меня удивляет, что вы ещё верите в силу колдовства.       — Она живёт в нас. Она источник нашего могущества.       Лили высунула язык, сморщив носик.       — Как пафосно.       Северус усмехнулся. Лили так мило кривлялась. Его сердце сжалось от нежности к ней, которую было не передать словами. Он мягко прижал её к себе, и Лили обхватила его руками. Они некоторое время постояли так. Она шепнула:       — Мне кажется, или у одного из черепов золотой зуб? Это тоже какой-то пафосный символизм?       Северус рассмеялся, уткнувшись носом ей в плечо и пояснил:       — Это мы с Розье на первых курсах спорили, кто сможет наколдовать иллюзию золота. Ну и, хех, немного перестарались. Хорошо ещё, что нам почти все удалось вернуть как было, гостиная была похожа на ацтекскую сокровищницу.       — Надеюсь, вы спорили не на огневиски, как в последний раз, — чуть насмешливо приподняв бровь, поинтересовалась Лили.       — Нет, — Смущенно усмехнулся Северус. Его вновь хлестнул стыд за тот вечер в «Кабаньей голове». Он разжал объятия и отошёл от Лили на шаг.       Вытряхнуть из мыслей испытанное им тогда чувство — звериное желание обладать ею.       Желание до дрожи сильное, невыносимое, жестокое, как жажда, пожирающее, бушующее, как пламя.       Это даже несколько напугало его самого. Это не было похоже на то, что он себе представлял. Он не хотел, чтобы это был просто секс, он хотел, чтобы она чувствовала, что он любит её, а вместо этого он надрался, как тролль, и попросту воспользовался ей, чтобы удовлетворить свою похоть, свое желание владеть её телом. Иногда он думал — она не сопротивлялась потому, что не хотела или не могла?       Да, она сказала, что все в порядке, но может, она лгала и ему, и себе. Ему всегда хотелось, чтобы она чувствовала, как он любит её. Как заботится о ней… Что она нужна ему и не как игрушка в постели. А вместо этого он испоганил все, что можно было. Поэтому в последнее время он, как мог, избегал вновь с ней уединяться. Как будто надеялся, что все забудется. Хотя глупо, конечно. Какая девушка забудет, как впервые с кем-то переспала…       Лили побрела дальше. Её взгляд упал на светильник со стрекозами — серебро и медь, и удивительный зеленый витраж крыльев. Она мягко провела пальцами по разноцветному переливчатому стеклу с перламутровым блеском. Северус улыбнулся этому непосредственному любопытству. Направив палочку на светильник, он мысленно произнес заклятие, и тот окружила плотная стайка призрачно сияющих, сотканных из света зеленоватых насекомых.       Лили с восторгом улыбнулась и протянула к ним руку — одна из зеленоватых стрекоз села ей на палец. Лили зачарованно любовалась этим привычным всем слизеринцам волшебством.       Северуса всегда поражало, как она не устает радоваться и удивляться простым чудесам и волшебным фокусам, даром что сама она могущественная ведьма… Он-то уже привык к рассеянному зеленоватому свету над домашней работой и, не задумываясь, сгонял садящихся на кончик пера букашек.       Лили подняла взгляд, и рот у неё удивленно приоткрылся.       Северус обернулся и посмотрел туда же, куда и она. Гобелен с охотниками… он приковал к себе её взгляд. Лили глядела, затаив дыхание, на гонимую ими дичь, на легких ногах уходящую от погони, петляя меж вышитых зеленым шелком деревьев. Серебро шкуры единорога меж изумрудной листвы, как цвета на гербе их факультета. И полубезликие, траченые молью фигуры в тени, обрушивающие на сказочное создание град стрел. Северусу вспомнился патронус Лили — сотканная из яркого белого света тонкая фигурка, её силуэт, точно также мелькающий между деревьев. Конечно, её патронусом была лань — белая, подобная той, что в легендах уводит короля на охоте от свиты и приводит в волшебную страну. Кого еще могла избрать Артемида, богиня-дева?       Северус спросил себя — когда он смотрел на этот гобелен, созданный, наверное, еще во времена Елизаветы I, по-настоящему в последний раз?       — Это ужасная картина, — Лили замерла, глядя на сияющий неувядающим светом белый силуэт. Снова и снова единорог убегал от преследователей, снова и снова убийственные стрелы летели мимо, хотя казалось вот-вот и проступит на полотне красная нить. Северус пожал плечами.       — Это гобелен. И он довольно красивый, мастерски сотканный.       — Не важно, — покачала головой Лили, — мне его жалко. Единорога.       — Это всего лишь причудливо сплетенные шерсть и шелк. Идем…       Лили не пошевелилась.       — Интересно, почему его повесили здесь? Это тоже что-то означает?       — Не знаю, — пожал плечами Северус, но, поразмыслив, прибавил, — для меня это полотно всегда было о выборе и его последствиях.       — Почему? — слегка нахмурилась Лили. Видимо, она ждала других слов. Северус постарался, чтобы его ответ был доходчивым.       — Эти охотники… Они знают, на что идут. Знают, что будут прокляты навеки. Но они знают, чего хотят и готовы взять желаемое, невзирая на цену.       На миг повисла тишина. Лили слегка покачала головой.       — Но эту цену заплатят не они. Не они рассчитаются жизнью и болью, — задумчиво следя за грациозными движениями сверкающих белизною ног сказала Лили, — так что…. для меня это изображение про жёсткость и алчность тех, кому наплевать на чужие страдания.       Северус почувствовал, как сердце неприятно дрогнуло. На язык запросились вопросы о том вечере в «Кабаньей голове», о той боли, что он ей причинил.       — Может быть, ты права — его и в самом деле повесили тут не просто так, — задумчиво сказал Северус, чтобы отвлечься от неприятных мыслей.       — И зачем же?       Он невесело усмехнулся. Потому, что знал свой факультет.       — Чтобы приучить нас к мысли, что иногда приходится быть жестоким. Причинять боль невинным. Идти по головам и нести свою вину, как корону греха. Принять свое проклятие и жить с ним.       — Проклятие, вина… это лишь слова. Слова, которые можно забыть.       — Нет, если речь идёт о погубившем единорога. Разве ты не помнишь — всякий, покусившийся на его жизнь будет обречен на мучения до гробовой доски.       — И какое же наказание назначено за это? — она махнула рукой в сторону гобелена.       Северус отозвался, не отрывая взгляда от зеленых глаз.       — Убить единорога — все равно, что погубить невинное дитя. И наказание не даст забыть о совершенном грехе. Проклятие — суть злобная тень, следующая по пятам. Наблюдающая из темноты. Не дающая покоя, напоминающая своим присутствием о содеянном. Сводящая с ума, — тихо, почти мягко отозвался Северус. В большой и совершенно пустой комнате не было нужды говорить громко.       — Но тогда — кто решится на такое? — почти беззвучно прошептала Лили, глаза у которой распахнулись чуть шире.       — Тот, кто дорожит чем-то больше, чем своей жизнью, своим счастьем… тот, кто понимает, что есть вещи хуже, чем смерть.       — Что может быть хуже убийства невинных? — нахмурясь, покачала головой Лили.       — Много чего. Гибель того, кто дорог тебе. Крах всего, что было тобой создано. Но… зависит на самом деле от того, кто делает выбор. Кровь единорога может спасти того, кто на волосок от смерти. За великую цену, разумеется. Но…       Северус осекся. Этот рассказ подводил к размышлениям о выборе, перед которым не хотелось бы оказаться никому.       — А каково же проклятие для испившего крови? Ты ведь читал об этом. Верно? В одной из… ну, тех книг. Кэтлберн об этом не распространялся, да и Хагрид…       — Ну, читал, в воспоминаниях Локсия. Тебе так хочется именно сейчас поговорить о проклятиях? — слегка ехидно осведомился Северус. — Матч не будет длится вечно. Ты, кажется, очень хотела увидеть спальню. Пойдем.       Он решительно взял Лили за руку и повлек за собой в сторону спален.       — А ведь тебя единорог к себе не подпустил на том занятии, — припомнила она, хихикнув.       — И ты туда же. Розье неделю острил потом.       Лили рассмеялась ещё пуще.       — Да уж, помню. Бедный Кэтлберн, он так краснел, объясняя нам…       — Он так и не объяснил толком.       — Это что-то в духе рассуждений о крови девственников?       — Ха. Ты же помнишь, что это вздор? «Кровь старика отличается от крови младенца, но кровь юнцов целомудренных ничем не отличается от крови познавших плотскую любовь, а поелику оная кровь полного жизни создания также годится для приготовления декокта, сообщающего прыткость в беге на дальние дистанции…» — процитировал Северус слегка гнусаво.       Лили рассмеялась.       — Неужели ты помнишь эту дурацкую книжку…       — Помню. В общем, Кэтлберн имел в виду, что невинность, это не девственность. Это непорочность в помыслах и поступках. И что, если в твоей душе нет злости и тьмы, единорог тебя подпустит.       — Не знаю… Звучит хорошо, но. Не бывает ведь идеальных людей. В любой душе есть тьма. И ненависть. И готовность быть непримиримым, — резонно заметила Лили, спускаясь по еще одной лестнице на нижний этаж общежития.       — Вероятно, — не стал спорить Северус, — значит, в мыслях этого человека должно быть что-то достаточно гадкое. Или он должен практиковать темную магию.       — М-м-м. И что ты совершил? Если единорог тебя не подпустил? — с усмешкой протянула Лили.       — Очевидно, у меня были дрянные мысли. Очень хотелось, чтобы Поттера рогом пырнули, когда он единорога тискал. Они ведь немного чувствуют настроение окружающих.       — Что, как легилименты?       — Наверное.       — Сев… — Лили неуверенно замялась, — а ты можешь понять, о чем думает человек?       — Только если очень постараюсь. Для этого нужен зрительный контакт. Я должен смотреть в глаза, чтобы заглянуть в чужой разум.       — Потому что глаза ведь отражают душу? — Лили пытливо взглянула на него. Северус лишь вновь пожал плечами. Лили в последний раз оглянулась на полотно, её глаза рассеянно следили за полетом стрел. Она ступила на ступеньку лестницы ведущей в коридор, куда выходили двери спален.       — Знаешь, Мэри МакДональд говорит, что в рекламе и вообще в целом образ женщины безликий, безголовый как Ника Самофракийская…       Северус подумал, что Лили слишком много слушает Мэри. Как эта тупица намеревалась сдавать Т.Р.И.Т.О.Н, зная лишь теорию радикального феминизма, было Северусу весьма любопытно.*       -…Это просто тело, готовое к спариванию, максимум, что мы увидим на голове — это сексуализированные губы. Но не глаза, потому что глаза — это зеркало души. А у женщины ведь якобы нет души.       — Угу. Особенно у рыжих, — хмыкнул Северус, пытаясь перевести всё в шутку, — мы волшебники и продали души дьяволу, ты разве забыла?       Лили снисходительно хихикнула.       — Ага, напрочь. Наверное, я была пьяна, подписывая контракт. Если это было в «Кабаньей голове», то, похоже, я продала душу за ночь с тобой.       Северус угрюмо усмехнулся, пряча смущение:       — Ты продешевила. Могла потребовать любовь богача и красавчика.       — Мне не нужен богач. И уж тем более красавчик.       — Очевидно нет, если ты со мной.       — Вот именно. Так что, — она очень хитро прищурилась, — в твоих интересах не критиковать мой вкус. Как ты это себе представляешь — я и какой-то хлыщ? «Уж я-то не поскуплюсь на подарки, а ты, красавчик, люби меня».       Пропела Лили, и её смех звонко зазвучал, отразившись эхом от сводов подземелья.       — «Прочь, ведьма, прочь, убирайся прочь, других на удочку лови, ни через год, ни в эту ночь ни купишь ты моей любви», — отозвался Северус, обнимая её за талию и кружа.       Пропев вместе еще куплет про Элисон Гросс, превратившую симпатичного бедолагу в червяка, они со смехом довальсировали до дверей спальни, и Северуса вновь пробрала дрожь.       Скованный неуверенностью, не глядя ей в глаза, он открыл перед Лили дверь, пропуская внутрь, шмыгнул следом и закрыл заклинанием. Как будто он негодяй, обманом завлекший девушку на ложе греха. Фи.       Его жгло знание, что и в первый раз всё было не совсем честно. Хоть тогда он этого и не знал. Лишь протрезвев, он заподозрил, что Розье, сучья морда, подмешал в виски возбуждающее зелье.       Бутылка разбилась, пойло вытекло, и доказать что-либо было невозможно. Да и зачем? Ничего не вернуть.       Он думал, что, вернувшись в гостиную прибьет засранца, когда тот выйдет из душа, отмывшись от дерьма, в котором извозился. Напоминание, что грех убогих обижать, Северуса нисколько не тронуло. Тем более Розье искренне считал, что, даже если он что-то там и подмешал, чего он, заметьте, не признает, ему должны быть благодарны, ведь в таком случае кто, как не он, устроил Северусу счастье в личной жизни. Упрекать его было бесполезно, и проняла его лишь угроза всё рассказать Эсме.       — И где ты спишь?       — На последней слева.       Лили слегка улыбнулась ему и неуверенно опустилась на покрывало.       — Ну, так что происходит с тем, кто отведал крови единорога?       — Ну зачем тебе… — закатил глаза Северус, — дались тебе эти лошади, острые с одного конца.       — Скажи. Я хочу знать, — попросила Лили, уже не шутя с ним.       Он растянулся на постели, подложив руки под голову, думая, как лучше рассказать о проклятии. Он не прочь был углубиться в отвлеченные умствования, чтобы оттянуть то, от мысли о чем его в дрожь бросало. Что, если он снова сделает что-то не так? Что, если… Лили улеглась рядом на бок, и рыжие пряди её волос нежно коснулись его лица.       — Непреобразованная кровь единорога проклинает того, кто её испил. Она отравляет его мысли, и с этого дня чего бы он ни достиг — все его победы пахнут поражением. Во всем он склоняется видеть плохое, несовершенное и тем терзает самое себя.       — Он становится конченным пессимистом?       — Несравнимо хуже. Жизнь перестает приносить ему радость… Торжество, упоение, злорадство — быть может, но он не способен быть искренне счастливым. Все, что с ним происходит будет рождать лишь большую подавленность либо злость. Как будто внутри всегда сидит дементор и вытягивает радость прежде, чем она появится, замещая её сомнением. Любая искра счастья, коснувшись его, обращается в зависть или сожаление об утраченном.       — И кто согласится на такую жизнь? — Во взгляде Лили появился некий намек на сочувствие       — Тот, кто не жалеет никого. Даже себя. С этим и правда можно жить… Но приятно ли?       — Это и правда ужасно. Наверное, даже жестоко.       Лили встрепенулась и встала, изящным жестом взяла его за руку и плавно закружила.       — Знаешь, — промурлыкала она, — если единорогам все равно, кто девственник, а кто нет… Это приводит нас к другому выводу.       — К какому же?       — Секс — это не что-то порочное и грязное, — Лили сказала это, заглядывая ему в глаза. Он отвернулся и неуверенно сказал, чувствуя как деревенеют лежащие на её талии руки:       — Это еще смотря с кем.       — И с кем, например? У вас, сэр, такой богатый опыт? — Лили прижалась к нему чуть теснее       — Нет, конечно, — он почувствовал как от этого вопроса вспыхнули щеки. — Но… Чисто гипотетически, я подчеркиваю… Например, с Эваном.       — Да брось, — Фыркнула Лили, — Эван милый, хоть и пытается казаться порочным.       Северус хмыкнул.       — Он однажды признался, и, заметь, этО не та информация, о которой мне хотелось бы знать или о которой я спрашивал, что он мечтает быть выпоротым. И получать пощёчины от своей избранницы.       — Ну, если ему такое нравится… то что в этом плохого?       — А кто будет бить? Я не понимаю, как можно ударить того, кого любишь. Как можно хотеть причинить боль… Я бы никогда не стал… — Он запнулся. Да он лицемерная мразь, говорить такое после случившегося в комнате над баром.       Лили пожала плечами.       — Женщины всегда расплачиваются болью за свое естество. И это для нас привычно, так же, как холод для слизеринца.       — Это несправедливо, — шепнул он, отворачиваясь, отпуская её. Они замолчали.       Лили замерла, опустив взгляд. Её тихий голос вывел его из задумчивости.       — Ты ведь не… Ты считаешь меня потаскухой?       — Что? Да с чего ты взяла? — Северуса так поразили её слова, что он забыл обо всем.       — Просто то, что я делала раньше… Я подумала, вдруг я веду себя распущенно, и тебе не нравятся такие девушки, и я…       — Лили, хватит! — он сжал ее плечи, заглянул в глаза. — Ты такая, какая есть, и я не считаю… Это все глупости, придуманные мерзкими стариками! Тебе нечего стыдиться.       — Тогда чего стыдишься ты? Если не меня?       — Ну я… я ведь не самый добрый человек на свете. Я боюсь, что если мы станем ближе… Я снова сделаю что-то не так.       — Ты не сделаешь.       — С чего ты взяла?       — Потому что я верю тебе. В тебе нет ничего действительно злого.       Северус умолк перед этой убежденностью веры. Убежденностью вовсе не обоснованной.       — Ты ведь знаешь, чем я увлекаюсь? Проклятиями и порчами. Разве это для тебя не тьма.       — Это нормально… Читать про такое. Узнавать такое… Пока ты не практикуешь ничего подобного. Ты ведь ничего такого не делал?       — Нет, — выдохнул он. Голос ему едва повиновался. Он почти не врал. Почти.       — И я не дам тебе погубить свою душу такими вещами, — прошептала Лили, и её лицо было совсем близко — он мог ясно видеть каждую веснушку у неё на носу, — я не дам тебе стать как все эти проклятые… как те парни с гобелена. Я буду с тобой, слышишь?       — Да, — сказал он, чувствуя, как от волнения пересохло горло.       — Обещай мне. Что никогда не посмеешь… — она отчаянно сжала его руку.       Он произнес жарким шепотом, глядя в её поразительные глаза: блестящие, зеленые, как кожа ящерицы, чарующие его…       — Обещаю. Лили, ради тебя я… Все, что угодно.       Северус больше не смог противиться желанию её поцеловать и прильнул к устам, ощутить свежее дыхание, пахнущее мятой и слегка отдающее прохладой.       Плавно и ненавязчиво Лили оттеснила его поближе к постели. Северус почувствовал, как ему не хватает воздуха. Боже, как все было легко, когда он был пьян.       Они сидели, обнявшись, крепко прижавшись друг к другу, и Северусу казалось, что он слышит, как стучит её сердце.       Она такая невероятная. Цельная, свободная от раздирающих душу сомнений и противоречий. С чего он вообще взял, будто достоин этой девушки? Но нет! Он будет с ней и он докажет, что заслуживает её любви.       Северус вздрогнул, когда её рука скользнула к вороту его рубашки и осторожно расстегнула. Значит, она всё ещё хочет этого… Немыслимо, невозможно!       Он прижал к губам её руку, поцеловал в центр ладони, туда где змеилась линия жизни.       Снова неуверенно, слегка опустив ресницы, Лили потянулась его поцеловать. «Как девственница», — мелькнула у него мысль. Она тоже боялась сделать что-то не так, но почему…       Осторожно, будто пробуя это впервые, Северус прикоснулся к губам, мягче которых не было, прижался к нежной коже щек, и зелень её глаз была так близко… Лили не закрывала их, и они блестели, как елочные игрушки, как огонь рассыпающегося в темном небе фейерверка. Такие поразительные… даже полускрытые тенью от ресниц. Её губы слегка приоткрылись ему навстречу, и он рискнул стать настойчивее. Она прикрыла глаза.       Руки его скользили по её телу, нежному, соблазнительному, гладили по беспредельно мягкой коже на пояснице над жесткой тканью форменной юбки.       Северус рискнул расстегнуть на ней блузку, стянуть с неё безрукавку… Она уже скинула юбку, и та черной кляксой осела на пол. Следом упали его рубашка и ремень.       Обвив его ногами, Лили, всё еще не открывая глаз, вздыхала всякий раз, как он целовал её шею, спускаясь на грудь, покрытую редкими веснушками, одной рукой обхватив её за талию.       Они перекатились по постели, и он почувствовал прикосновение жесткого кружева к своей груди, нащупал застежку её лифчика, и тот сполз вниз по её плечам. Её груди качнулись, и она прикрыла их одной рукой, но он мягко отвел её руку. Осторожно положив на них руки, Северус легонько сжал, огладил… Лили положила свою руку поверх его, скользнула по пальцам, ласкающим её.       Она снова на него не смотрела, и Северус понял — она тоже робеет.       — Лили, посмотри на меня… Пожалуйста.       Она слегка приоткрыла глаза, как проснувшаяся от дремоты кошка. Северус, собрав всю свою решимость, спросил:       — Ты правда этого хочешь?       — Да, — её губы едва шевельнулись, но в тишине слово прозвучало невероятно отчетливо. Так оглушительно, что он замер на миг от эха порожденных им образов.       — Ты не боишься? — не смея вдохнуть, прошептал он.       — Ты не страшный, — слегка улыбнулась Лили, и у него тоже дернулся уголок рта, он не сдержал нервный смешок. Северус гладил бархатную кожу на её спине, обхватив за талию, проводил большими пальцами по животу. Лили склонилась к нему, и на него упала красноватая тень от её волос. Она прошептала, потупившись, куда то ему в шею.       — Мне понравилось сзади в прошлый раз.       Ох уж этот прошлый раз. Он не хотел, чтобы было как в прошлый раз, но подумал, что не выдержит, если она снова будет смотреть своими невыносимо яркими глазами… И всё-же сказал:       — Я хочу видеть тебя… смотреть друг на друга.       Ее пальцы сжали его запястья, сладостное напряжение сопровождало каждое её прикосновение. Томительное нетерпение охватило его, и вновь пробудилось это отвратительное желание обладать чужим телом, невзирая на то, что в нем заключена душа, любимая и прекрасная.       Северус заглушил рычащий голос этих мыслей, но всё же где-то глубоко внутри он слышался, резонируя с дрожью, пробегающей по телу от невесомого прикосновения её пальцев, растекаясь по всему существу, как горячий яд. Он читал о таких ядах, заставляющих перед смертью чувствовать, будто горишь заживо, будто тело твоё пылает изнутри — но где было сказано, что гореть не только мучительно, но и упоительно сладко. Сладко прижиматься к ней, чувствовать мягкое тепло её тела, сладко прижиматься губами к её грудям, сжимая пальцами их нежную округлость…       Снова он был сверху, и Лили, накрытая его тенью, подняла взгляд.       Посмотрев в её зеленые, как крыло стрекозы, глаза, его охватило странное помрачение, оторопь — это происходит на самом деле. По-настоящему. Это не сон, не навеянное чарами виденье… Её горячая кожа, к которой он прижимается… И живые яркие очи напротив, опустившиеся, едва она поймала его взгляд. Её щеки ярко вспыхнули, налились румянцем.       — Ну чего ты… — шепнула она тихо, неуверенно.       «Я тебя люблю. Ты удивительная, потрясающая, божественная…»       Он не нашёл слов, которые не прозвучали бы в этот миг жалко и пошло, пожалел, что она не может знать, какой он её сейчас видит. Сияющей, богоподобной… Затаив дыхание, он легко поцеловал её. Она подняла взгляд, и ослепляющее зеленое сияние вновь осветило его.       — Сев… Пожалуйста… Я больше не могу.       Она слегка сползла вниз, и он выполнил её просьбу, проникая в средоточие жара, мягко и крепко охватывающее его. Он не сдержал беззвучного стона.       Осторожно, медленно прижался к ней теснее. Какая же тугая…       Лили ахнула, её ресницы дрогнули.       — Больно?       — Нет.       Медленно, чувствуя, как пробирают мурашки, он начал входить, проникая глубже, чувствуя тепло её ладони на своей холодной коже на плече. Он на миг прикусил губы.       — У тебя такой вид…       — Какой? — он на миг похолодел. Что не так?       — Сосредоточенный, — тихо, почти не слышно выдохнула Лили, — мне это нравится. Ты такой, когда читаешь или решаешь задачи по нумерологии… И… И мне хочется тебя отвлечь.       — Тебе не больно?       Лили едва покачала головой, и Северус плавно проник ещё глубже, ощущая себя болезненно напряженным, каменным… Она откинула голову назад и тихо выдохнула, и от этого его сердце забилось ещё быстрее, мысли окончательно перепутались, бессвязные, но занятые лишь ею одной… Он молча продолжал, гадая, нравится ли ей? Во всей комнате, в полной, глухой тишине, какая бывает только в подземельях, он слушал её дыхание, слегка подрагивающее, вырывающееся сквозь приоткрытые губы. Ощущал его тепло на своем лице, чувствовал слабый сладкий запах мяты. Её взгляд обжигал как огонь, как искра устремляющаяся вниз. Смотреть на неё было невыносимо, не смотреть — невозможно. Едва он отводил взгляд, он ощущал почти физическую боль, будто господь отвернулся и покинул его.       И остановиться было тоже невозможно, как во сне, тягостном и сладком. Сколько раз он представлял, что она здесь, в его постели… И все равно не был готов к этому наяву, к тому, как кружится голова от нахлынувших ощущений… Они захлестывали его, словно волны, и он почти тонул.       Он прижался поцелуем к выемке на белой ножке и почувствовал, как на мгновение Лили сильно резко сжалась внутри. Северус мягко толкнулся еще раз, и она беззвучно ахнула, левая нога у неё слегка дернулась. Одно это движение как плетью его хлестнуло. Он продолжил, взглядом ловя отблески наслаждения, так чутко отражающиеся на её лице. Каждая полуулыбка, движение губ, трепет век, то как горят её глаза, как краснеют щеки, — словно изменчивые тени от зеленой листвы и солнечные блики, рисующие на её лице все новые и новые ежесекундно меняющиеся картины, каждый раз новые и всё более прекрасные, и это было ужасно возбуждающе. Его приводило в восторг видеть снова и снова, что ей хорошо, читать на её лице наслаждение и узнавать, как ей нравится и повторять раз за разом, доводя до исступления, заставляя её вздрагивать всем телом и тихо вскрикивать. Она прикрывала блестящие глаза, и он торжествовал — ей нравилось, это он делал с ней! Он едва мог удержаться от того, чтобы кончить, от того, чтобы наполнить её горячим семенем, старался отдалить мгновение, двигался лишь слегка медленнее, чем ему хотелось. Он зажмурился, чтобы не видеть её, чтобы хотя бы на миг ослабить охвативший его жар, готовый вырваться, но тут она коснулась губами его плеча… Болезненный выдох сорвался с губ:       — Лили…       Он ткнулся ей в плечо, прижав свою ладонь к губам, укусил себя за руку. Боль на миг отрезвила, помогла ему… Она нетерпеливо выдохнула.       — Ну же Сев, быстрее. Я не могу больше, я сейчас сгорю.       Он замер, но её бедра слабо, мягко, но настойчиво двигались ему навстречу, как легкое покачивание волн на Черном озере. Она прикрыла глаза, нетерпеливая, изнывающая, жаждущая. Он терял голову. Готов был забыться.       — Я тоже не могу. Лили, я просто не смогу сдержаться… ты такая…       — Попробуй, пожалуйста, только не заставляй меня больше терпеть, — почти молитвенно шептала она.       Прикрыв глаза, он прильнул к её губам. Как ни странно, не видя её было легче, и он все резче и сильнее входил в неё, стараясь не замечать, как вздрагивает её тело, как ей хорошо, не слышать её сладкий стон, тихий, но пробирающий до костей.       Новые чувства, ощущения захватывали его, переполняли, требуя выхода, освобождения, такие сильные, яркие, неистовые. И источником их была она.       Её ноги, скрестившиеся у него за плечами, руки, мягко прикасающиеся к плечам, к груди.       Он забыл, кто он, осталось лишь одно желание — быть с ней, любить её — прекрасную, несравненную, заставить её чувствовать, узнать то же блаженство, что знал он. Ввергнуть её в то же безумие и разделить его с нею. Его хриплые выдохи мешались в странном ритме с её отчаянными быстрыми вдохами, мягкие прикосновения стали влажными шлепками, дыхание Лили совсем частым.       Он рискнул открыть глаза, чувствуя, как жар вновь разливается по всему телу, а Лили металась, будто в полубреду, как одержимая, закатив глаза, и это было страшно и прекрасно… Любить её, прижимать к себе крепче… Видеть как она вытянулась, напрягшись как каменная, под ритмичными движениями и чувствовать, как внутри у неё всё мягко сжимается.       А в следующий миг она лежала, откинувшись на подушки, разом обмякнув, потяжелев, захваченная той негой, что вот-вот затопит и его. Поймать на миг её взгляд. И снова прижать её к себе ещё крепче. Последними сильными движениями вколачиваться в податливое тело, и, наконец, когда в пояснице невыносимо ломит, когда все кипит и плавится, исторгнуться в неё, чувствуя, как вновь она вздрагивает, каменеет. Приоткрылись губы в беззвучном стоне, и Лили напряженно замерла на миг, с остекленевшим, отрешенным взглядом в пустоту.       Проведя большим пальцем по её влажным губам, Северус снова заглянул во все еще затуманенные наслаждением глаза с темными расширенными зрачками. Свет лампы отражался в них, как луна. Зелень и серебро…       Северус нежно поцеловал её.       Дыхание Лили становилось мерным, спокойным, так же, как выравнивалось мало-помалу его собственное, и унимался бешеный стук сердца. Она потянулась со сладкой улыбкой, и откатилась. Северус, устало лежа рядом, её не удерживал, но в последний миг всё-таки поймал за руку. Они молча смотрели друг на друга.       — Теперь ты веришь мне? — негромко спросила Лили.       — Я всегда верил тебе.       — Но ты веришь, что я действительно люблю тебя?       — Да, верю. Я верю, — от её слов сердце наполнила небывалая нежность. Лили скромно, немного неуверенно улыбнулась, и он подумал, что отдал бы немало за её улыбку.       — А знаешь, теперь мне кажется, что тут и правда не так уж холодно… И не висит никаких…       Она неожиданно бросилась ему на шею, и свет померк, он почувствовал на щеках множество горячих быстрых прикосновений и запах перечной мяты. Лили покрыла его лицо поцелуями, он увидел её зеленые глаза так поразительно близко, что забыл как вдохнуть.       — Я никому тебя не позволю лишить тебя радости, — пылко прошептала она, — никому.       — Да кому я нужен, — хмыкнул Северус, невероятно смущенный.       — Не говори так никогда. Ты мне нужен. Ясно?       Северус почувствовал, как сдавило горло, когда услышал эти слова, произнесенные решительным шепотом. Ответил осипшим голосом:       — А если так будет нужно, Лилс? Если я сам так хочу. Если это во имя благой цели. Если это тебя я…       Она удивлённо распахнула глаза на миг онемела. Ему очень хотелось, чтобы она на это что-то ответила. Чтобы исчез этот дикий ужас из её взгляда.       — Ты не должен делать никогда. Даже ради меня. Особенно ради меня. Я не хочу этого. Я не хочу, чтобы ты… Мне будет тяжко жить, зная это.       — Но ты будешь жить.       — Разве не ты сказал — есть вещи хуже чем смерть?       — Да. Я лучше умру, чем… Чем потеряю тебя.       — Сев…       — Не надо, молчи, — шепнул он и поцеловал её в висок, — этого никогда не случится. Не думай о таком.