Некоторые причины

— Меня убьют, — говорит Сенека бесцветным голосом, слабым, совсем не похожим на звучный голос Распорядителя Игр. — Ты знаешь, что меня убьют немедленно. Я не доживу до следующих Игр, если поступлю, как ты просишь. — Десятки трибутов тоже не доживут до следующих Игр, — отвечает Хеймитч, и его голос отстранен и сух. — Я всего лишь хочу, чтобы до них дожило на одного больше. Всего на одного.  — Даже одного совсем не легко уберечь. Президент Сноу будет вне себя. — Но ты согласишься, потому что знаешь, что в этом есть шарм. Это твои Игры. Ты Распорядитель. Ты сможешь все изменить, и твои Игры войдут в историю, а зрители сойдут с ума в экстазе. — Звучит восхитительно. Ты всегда знаешь, чем можно соблазнить кого угодно? — это сарказм и одновременно нет, и смысла в этих словах больше, чем один. Хеймитч берет его за пальцы. Они выглядят почти комично: один растрепан и сверкает давно небритой щетиной, борода другого — плод работы не одного стилиста, как живые олицетворения дистрикта и столицы. Только рука, вложенная в другую руку, портят эту картину. — Я спасу тебя, — говорит Хеймитч. — Я вытащу тебя прежде, чем тебя схватят. Я смог выжить на арене — смогу сделать и это. — По-твоему, это то, чего я хочу — жить беглецом в самом нищем дистрикте? — Хеймитч хмыкает, как бы говоря — конечно, в самом нищем дистрикте никто не будет укладывать каждый твой волосок. — По-твоему, лучше быть повешенным? — Ты уже решил, что я выполнил твою просьбу? — но поздно, этот вопрос — лишь попытка сохранить лицо, дать понять, что это совсем нелегко — будто можно подумать такую нелепость. Сенека отнимает руку; его пальцы движутся медленно, так медленно — кажется, они выскальзывают из руки Хеймитча бесконечно долго. — Ты не собирался меня спасать, не так ли? Но я не виню тебя. У тебя все равно ничего бы не вышло. Он уходит с таким достоинством, что можно подумать, будто это категорический отказ, но Хеймитч уже знает, что так же хладнокровно тот будет идти на казнь.