Солтыций

      Боль пришла под утро. Вырвала из зыбкой топи тяжелого мутного сна, скрутила все тело. Тони застонал и открыл глаза. — Очнулся? — старчески прошамкала беззубым ртом Морвен. Безумная Морвен — так называли ее крестьяне из малочисленных окрестных сел и деревушек. В очаге плясал огонь, жадно пожирая жалобно трещавшие сосновые поленья. В скрюченных артритом, сухо похрустываюших пальцах старухи юрко вертелось веретено. — Шшш, шшш, — доносилось от очага, и Тони в полубреду казалось, что это не веретено, а шуршание оперения на таких знакомых до боли, врезавшихся в память стрелах: серые маховые перья совы — мягкие, но смертоносные. Он на миг прикрыл глаза. Под сомкнутыми веками продолжали свой танец оранжевые языки огня. Тони любил огонь, но в огне всегда жили демоны, с которыми трудно было справиться. А когда они брали верх... – Зачем ты вернулся? – спросила вдруг Морвен. – Ты же знаешь, здесь не любят магов. Особенно, таких как ты. «А у меня был выбор? Можно бежать на край света, в Офир, Зерриканию, к черту на кулички — от себя убежать невозможно. Проклятое предназначение все равно отыщет тебя, сгребет за шкирку, как нашкодившего котенка и притащит туда, куда ему нужно!» — Оо, так ты наконец-то это понял, – Морвен зашлась сухим дробным смешком, потом удушливо закашлялась. Он что, сказал это вслух? Хотя, с Морвен все не было так просто. Иногда, говорить и не требовалось. Достаточно было подумать. Она и сама была далеко не простой — Безумная Морвен, живущая в самой глуши Веленской чащи, в старой покосившейся хибаре, скалившейся щелястыми стенами из которых пожелтевшими клыками торчали пучки соломы. Исток, сожженный дотла пробудившейся силой, но сумевший сохранить личность и разум. Старая травница и знахарка, умеющая врачевать не только тело, но и раненую душу. И, немного, видящая, которой не обязательно было говорить о своей боли — она и сама зрила тебя насквозь, своими узкими, словно щелки глазами, глядящими, казалось в самую суть твоего сердца. Она поднялась, отложив веретено и прошаркала к скрипучему топчану вдоль стены, на котором беспомощным бревном валялся Тони. Деловито ощупала повязку, туго стянувшую его грудь, удовлетворенно прищурилась. — Впервые вижу мага, который не способен вылечить сам себя — пустила она ядовитую стрелу. Хотя.. Какая там стрела, скорее офирский дротик, смазанный ядом белого каракурта — не смертельно, но чувствительно. – Впервые вижу ведьму, которая предпочла выглядеть на свои девяносто, — не остался он в долгу. Морвен снова захохотала, своим сухим дробным смешком — как раскатившиеся по полу горошины. Потом умолкла, внимательно изучая его взглядом: усталое, измученное лицо, острые скулы, выдававшие в нем эльфа-полукровку, чуть заостренные кончики, вроде бы вполне человеческих ушей. Серые тени, полукружьями залегшие под глазами, полными синевы и затаенной боли. — Расскажи, — потребовала она тихо. – Что? Тони даже не удивился этой просьбе. Морвен читала в сердцах, как в открытой книге, а его сердце уже давно не вмещало в себя то, что он тщательно скрывал даже от самого себя. – Все. – заявила она категорично. – Ну, или хотя бы, что заставило тебя притащиться в эту проклятую богами землю и переть прямиком под стрелы Охотников? В Офире стало слишком холодно, захотелось погреться в костре? Он зажмурился. Потом открыл глаза и уставился на затухающее пламя очага. Если долго смотреть в огонь, можно увидеть саламандр. Духов огня. Они пляшут вместе с языками пламени, извиваясь и потрескивая, испуская снопы ослепительно ярких искр, устремляющихся ввысь, к звездам. «Ты знаешь как ловить Саламандр на крючок?» — спросил как-то Йойоль Гретхен, его наставник, маг. Тони не знал. Но очень хотел научиться. Йойоля уже давно не было в живых, он пал на Содденском холме, а Тони уже давно умел ловить саламандр. Но не хотел. Морвен ждала , а он продолжал смотреть в огонь, но саламандр уже не видел. – Зачем ты здесь? — настойчиво повторила Морвен, нагнувшись вперед, хищно впиваясь в его глаза своими. Что он мог ответить? Что непонятная сила сжигала его изнутри, заставляя бросить все, искать корабль, капитан которого, окажется настолько же безумным, как и они с Морвен и решится пройти из Офира в Реданию, в сезон зимних штормов. Мимо Скеллиге, где такой отважный безумец — лакомая добыча для ярлов? Ради одного-единственного пассажира, которого толкает вперед черт знает что: то ли предчувствие, то ли сумасшествие. Или имя, рвущееся изнутри, рычащее в груди глухим рокотом прибоя: «Иорррр - вет, Иоррр - ветт». Ради того, чтобы в жалком лесном убежище скоя'таэлей, недалеко от Новиграда, услышать несколько фраз, лишивших его последних остатков разума: ...«Его утыкали стрелами, как ежа!» «Поверь мне, он мертв.» Иорвет. Его боль, его безумие. Его судьба? Какие силы привели Тони – мага - недоучку — в давно забытый богами и утонувший в болотах и древних лесах, помнящих, наверное, еще приход эльфов через Врата миров, Флотзам. Жалкий городишко на окраине Темерии, пограничный форпост. Стоял канун Бэльтайна, лес парил от пряных запахов весны, отощавшие за зиму горожане радовались зелени, теплу и предстоящему празднеству, шепотом обсуждая засевших в лесу скоя'таэлей и проснувшихся эндриаг, которых неплохо было бы проредить. Как первых, так и вторых. Проредить эндриаг Тони согласился, про скоя'таэлей предпочёл не думать. Лес был старым и мудрым, уставшим от своей долгой жизни. Эндриаги были голодные, промерзшие за долгую бесснежную зиму и очень вёрткие. Скоя' таэли... Просто были. И была та сила или проклятье, или Предназначение, которая привела Тони в этот лес, заставила Иорвета остановить меч в дюйме от горла Тони, а самого Тони в последний момент изменить направление сгустка пламени, рванувшегося с рук и бросить его в тихо сползавшую с дерева эндриагу. И она же, наверняка, толкнула их друг к другу, на исходе Ламмаса, когда ночи были темными и мягкими, словно бархат, полными пряных запахов полыни, костров и дикого меда. — Может, это была воля Dana Meabdh? — задумчиво спросил Иорвет в их первую ночь, очерчивая пальцами ветви шиповника, вьющиеся по груди Тони. — Дева полей давно уже забыла про эльфов. — хрипло ответил Тони, отдаваясь этой грубоватой ласке, растворяясь в его касаниях, будто саламандра в пламени угасающего костра. —Но и вы, dh'oine, ее не очень-то интересуете! – тут же вскинулся Иорвет, и в его глазу полыхнула зеленью неукротимая ярость. Та ярость, которая не давала ему смириться с поражением и безостановочно гнала вперед: к победе или смерти. Или тому и другому сразу. — Я не человек, ты же знаешь, — возразил Тони. — Я полукровка. И тут же спросил, не давая буйной натуре Иорвета разойтись в оскорблениях эльфов, кинувшихся на человеческих женщин, как голодный пес на кость и наплодивших полукровок, являющихся в свою очередь оскорблением и людей и гордых Seidhe: — Почему яблоня? Он провел рукой по ключице Иорвета. Левой, на которой пышно раскинула узловатые ветви чернильная яблоня татуировки. — Почему шиповник? – эхом отозвался Иорвет. Тони ненадолго примолк. Потом нехотя разлепил ссохшиеся, чуть припухшие губы: — Шиповник страж. Он всегда стоит между миров живых и нежити. Закрывает границу, стережет ее, не давая голодным, неприкаянным душам вырваться в мир. Везде, где много шиповника, проходит незримая грань между явью и небытием, жизнью и смертью, порядком и хаосом. Он стоит между этими мирами, не принадлежа ни тому ни другому. И если однажды хаос прорывается, шиповник первым принимает на себя удар, давая шанс остальным выстоять. Тони замолчал. Коснулся чернильной яблони, под которой виднелась бледная россыпь веснушек, намекая. – Это память. – тихо отозвался Иорвет. — Каждый падший в бою эльф становится листом на этой яблоне, отдавая ей всю свою боль. Она хранит имена и образы тех, за кем пришла ладья и унесла на Авалон, окутанный туманами и ароматом спелых яблок. Они уходят, но память о них навсегда остается в моем сердце. И почему-то, у подножия диких яблонь всегда растет шиповник. – Значит... — Тони не договорил. Иорвет склонился над ним, обжигая горячим дыханием. Близко. Настолько близко, что сердце Тони на миг споткнулось, прежде чем застучать с удвоенной силой. — Страж всегда будет хранить границы Авалона а рядом с ним всегда будет яблоня, дающая ему силы и стойкость. Их корни сплетены так крепко, что даже Деве полей не под силу разорвать эту связь. – прошелестел Иорвет над самым его ухом. — И если страж падет в этой битве, яблоня засохнет, ведь ей некого больше хранить... А потом был Самхейн, когда границы миров сливались, и горожане сидели, затаившись в домах, словно испуганные мыши пугаясь мертвецов и Дикой охоты. И Мидинваэрне, звеневший обледеневшими ветвями сосен, сковавший панцирем льдов флотзамские болота и насквозь проморозивший их лагерь, приютившийся в пещерах, у подножия водопада. Лес гудел от вьюг, а они согревали друг друга жаром своих тел, пламенем душ, вечным единством шиповника и яблони. А после настал Солтыций с вестью о новой надежде, ждущей скоя'таэлей в Аэдирне. И все оборвалось, разлетелось с жалобным звоном льдин, срывавшихся с водопада... «Поверь мне, он мертв». Тони не поверил. Слишком коротка, сильна и бурна была их связь, скрепленная намертво огнем, мечом и кровью. Предназначением. Слишком болезненна, для обоих. Они оба слишком любили жизнь, чтобы так просто с ней расстаться. Эта связь не рвалась даже на расстоянии. Гудела в нем пламенем реданских костров, в которых корчились, сгорая эльфы, маги, знахарки, видящие и просто городские кликуши и юродивые. Звенела боевыми топорами вильдкаарлов Скеллиге. Рокотала шаманскими барабанами диких саванн Офира: «Эй, Нкоси, предназначенную тебе кровь ты видел и пил. Слушай меня, Нкоси, слушай голос своего хозяина.» «Эй, Тони, предназначенную мне кровь, ты проливал. Она и любовь навеки связали нас. Слушай мой голос. Слушай голос своего хозяина» Тони уже давно говорил вслух, а старая Морвен не прерывала его рассказа. Она лишь незаметной тенью скользила по тесной мрачной хижине, освещаемой огнем в очаге, подбрасывала дрова, смахивала крошки с потемневшего от жира и времени стола, с иссеченной ножом столешницей, такой же старой, как и лицо самой Морвен. — Я слышу его. Слышу его голос. Он звучит во мне, а значит, он жив. И я найду его, где бы он ни был. Это круг, Морвен. Понимаешь? Уроборос. Змей, кусающий свой хвост. Вечное возвращение на круги своя. Куда бы ты ни бежал, ты все равно вернешься к тому, с чего начал. Солтыций близится, чувствуешь? Конечно ты чувствуешь. Не можешь не чувствовать. Магия разливается в воздухе. Сила. Она поет, пьянит. Она шепчет мне, что я должен идти. За ним, к нему. В Солтыций все началось, в Солтыций и закончится. Круг должен замкнуться. Змей должен поймать свой хвост. Старая ведьма обеспокоенно приподнялась, вглядываясь в лихорадочно заблестевшие глаза Тони. В его впалые щеки, лоб, покрывшийся мелкими бисеринками пота, на который налипли пряди черных, чуть вьющихся волос. — Я испугался этого. Этой силы, что связывала нас. Он... Знаешь, он наверное, никогда ничего не боялся. И всему отдавался полностью, без остатка. До самозабвения. Войне, мести... Любви. А я сбежал. Когда понял, что не справляюсь с этими чувствами. Скажи, я предал его? — Ты спятил. Ну или влюбился по уши. Что в принципе одно и то же, — ворчливо отозвалась Морвен. Когда и где он понял, что бежать бесполезно? На Скеллиге, когда среди древних сосен вдруг увидел бесшумно скользящую по его следу тень, с такими знакомыми, до боли родными очертаниями? Или в портовом борделе Цидариса, когда свет масляной лампы бросил причудливую тень на лицо смазливого мальчишки полукровки, на короткий миг превратив его в гордое, хищное и прекрасное, заполнил тьмой глазную впадину, обозначил провал щеки. Прочертил узкую змеящуюся дорожку шрама к уголку губ... Это было его личное, персональное безумие. Море пахло торфяными болотами Флотзама — сырыми, прелыми, с примесью дыма и первого снега. Офирские пески таили в себе аромат сосен, согретых солнцем: пьяный мед и речной янтарь. Губы распутных жриц из затерянного в горах храма Иштарет казались сухими и жесткими, обветренными морозным воздухом севера, горчили дымным полынным вкусом дешевого туссентского коньяка с захваченного обоза. Они пили коньяк, заедая его задубевшим от мороза сыром из тех же обозов, и пламя разгоралось в крови Тони, охватывая его всего, без остатка, поглощая и подчиняя. И шиповник сливался с яблоней, врастал в нее, сплетаясь корнями у самого сердца, чтобы сгореть в порожденном ими огне. Вместе. Морвен молчала долго. Трещали поленья в очаге. Шуршала за печью голодная мышь, рылась в выпавшей из стены соломе. Жужжало веретено: вжжыххх, вжжыхх. И его жужжание слышалось Тони шорохом спускаемой тетивы, скользящей по истершейся коже перчатки. — Я вижу, что будет дальше, чародей. — наконец произнесла Морвен. Тони молча ждал. Из под перехвативших грудь повязок выглядывала татуировка, укрывшая своей причудливой вязью весь правый бок, заползшая на ключицу и шею. Резные округлые узкие листья. Изломанные ветви, с прекрасными цветами и опасными шипами. Шиповник. — Я вижу, — продолжила наконец Морвен, — Но хочешь ли ты знать об этом? Тони не хотел. — Иди за ним. — почти прошептала она. — Иди, за свои светом. И пусть яблоню и шиповник поглотит пламя. ...Тони ушел утром. Прощаясь, он долго вглядывался в лицо старой ведьмы, не захотевшей прятать свою суть под мороками и гламарией. Мудрое, уставшее, иссеченное морщинами, как старая столешница шрамами от ножа. Он тоже знал. Знал, что больше никогда ее не увидит. Он видел, как в канун Солтыция, в сердце Веленской чащи придут Охотники на ведьм. Как схватится от первого же факела сухая солома на крыше щелястой хижины. Как будут трещать в огне пучки трав и лопаться склянки с эликсирами. Но хотела ли она знать об этом? Он повернулся и шагнул за порог. Морвен долго смотрела ему вслед, щуря слезящиеся то ли от яркого солнца, то ли от осознания обреченности глаза. В конце концов, она ведь тоже знала. — Иди, мальчик мой, — прошептала она, — У тебя впереди длинный путь. Иди за своим светом. Близился Солтыций.