Petalis

В первый раз это случается после того, как он видит Малфоя, держащего Гермиону за руку. Когда Рон закашливается и выплевывает первый белый лепесток, это кажется нереальным. Какой-то галлюцинацией, ошибкой. Он слышал об этом раньше: почему-то последние сто лет эта болезнь распространялась всё активней. Мало кто знал о ней, поскольку даже сейчас заболевал один-два человека в десятилетие. Ей не придавали особого значения, а возможно, просто не могли найти достаточно подопытных. Ведь совершенно нельзя было предугадать, как она передается и почему ей болеют. А перед тем, как колдомедики успевали её достаточно изучить, больной умирал. Рон смотрит на идеально белоснежный лепесток с каплей крови и сжимает, комкая его. Ломает безупречность. Он прекрасно понимает, что это значит. Это нарастает с каждым разом, когда он видит её счастливой — и без него. Когда она впервые идёт в Хогсмид не со своими друзьями, а со своим новым парнем — Драко Малфоем. Сначала парень отказывался верить, думал, что тот опоил её любовным зельем. Уизли было проще поверить, что Гермиона сошла с ума, нежели в то, что она могла быть с ним. Малфой наклоняется и целует девушку в щеку, и Рон чувствует, как стебель прорастает сквозь его сердце. Он никогда не разбирался в цветах, поэтому понимает, что это за цветок, только после того, как отхаркивает целый бутон белого пиона. Это происходит спустя три недели после начала заболевания. Он даже немного радуется — если в такой ситуации можно испытывать что-то наподобие радости, — что это не розы, которые прорывали бы его горло шипами. А потом думает: с розами задохнулся бы быстрее. Уизли начинает понимать, почему болезнь не изучена от слова совсем. Он не обращается к колдомедикам или к мадам Помфри, даже когда приступы достигают пяти в день. Ему хотелось, чтобы это просто закончилось. По его венам растекаются семена, царапают вены, прорастают на коже. Безумно красивые цветы — и Рон жалеет, что ни разу не дарил ей их, когда они еще были вместе. Гермиона пытается наладить с ним отношения, хоть как-то помирить непримиримых врагов, но парень отталкивает все её попытки. Он не говорит ей ни слова и чувствует, как сильно она расстраивается. Но он не хотел вешать это на неё, потому что она бы забарикадировалась в библиотеке, перерывая сотни книг, не останавливаясь в поисках лекарств. И потом винила бы себя до конца жизни, потому что он знал — лекарство может быть только одно и его (не)могла дать ему только она. Он представил, как Грейнджер запирается где-то до конца жизни, оплакивая друга и виня себя, и с силой поднимается с пола, где, только что скорчившись, выкашлял три бутона. Древесный стебель прорастал где-то в районе пупка и двигался вверх, прорывая легкие. Постоянный привкус крови и цветов стал его постоянным спутником. Вязкая слюна заполняет рот — и это мерзко. Ему жаль, что в число симптомов ханахаки не входит слепота: хотелось ослепнуть, чтобы больше не видеть улыбки, обращенной не к нему. Это была девчачья болезнь, по мнению парня, поэтому он больше злился на себя за то, что посмел заболеть. Это девчонки были бы рады умереть так красиво: все в цветах, прорастающих сквозь кожу, источающих тонкий аромат. Хотя вряд ли бы они хотели сделать это в семнадцать. Ему хотелось бы запечатать в сердце воспоминания об украденных поцелуях, запахе её волос и мягкости рук. Ему хотелось выкрасть маховик времени, вернуться назад и все исправить. Не позволить ей уходить. Рон умирает от растущих цветов и своей безответной любви. Он искренне желает ей счастья, поэтому он никогда не скажет ей о лепестках, заполняющих его легкие. — Уизел, ты что тут… — парень слышит знакомый холодный голос за спиной и проклинает себя за решение забежать в ближайший туалет. Малфой смотрит со смесью недоверия и шока. Привычная брезгливость в его взгляде, которую Рон всегда видел в свою сторону, сменяется ужасом и пониманием. Гриффиндорец медленно включает воду, чтобы она смыла лепестки и листья, перепачканные кровью. Они молчат несколько минут, потому что в словах нет необходимости. — Это она, — Малфой не спрашивает — утверждает. — Она, — он не видит смысла в отрицании очевидного. — И ты ни слова ей не скажешь, Малфой. Ни единого. Гребаного. Слова. Уизли видит сомнение в его взгляде и от одной мысли, какую боль может причинить ей эта новость — кашляет опять, хватаясь за стену. Слизеринец делает шаг навстречу в непонятной попытке помочь, но Рон выставляет руку вперед, останавливая. — Мне не нужна твоя жалость, хорек, — выплевывает слова хриплым голосом. — Мне нужно, чтобы ты о ней позаботился, слышишь? И сделаешь так, чтобы она никогда не узнала. Я тебе клянусь, Малфой, если ты попробуешь её обидеть, хоть немного — я вернусь в качестве призрака и буду мучать тебя до конца твоих жалких дней. И тогда будешь жалеть каждую секунду, что это не ты сдох от этой сраной болезни. От такого количества слов, прорывающихся сквозь кровоточащее горло, его тошнит. Он видит нечто во взгляде Малфоя, но не может расшифровать. Спустя бесконечное количество времени Драко кивает и отступает к двери. Слизеринец почти выходит, но оборачивается и произносит: — Спасибо… Рон, — он будто давится его именем, произнесенным в первый и последний раз, как сам парень давится бутонами. Уизли машет ему рукой — уходи, хорёк. Я ненавижу тебя так же сильно, как люблю её. Ему кажется, что на блондине пионы смотрелись бы органичнее, оттеняли бы его серые глаза и бледную кожу. Аристократично. На нём же это выглядит как нелепость — белые изысканные цветы на веснушчатом, рыжем и нескладном парне. Может, в этом все было дело: он ей совершенно не подходил, в отличие от Драко. Рон умирает от прорастающих цветов в груди и своей любви к Гермионе, но ни о чем не жалеет. Если и стоило ради кого-то умирать — то ради неё. Боль заполняет каждую частичку его тела, но он думает о её улыбке — и ему немного легче. Осталось совсем немного. Он закрывает глаза.