Иначе нельзя (дышать)

Вдох. Боль вспыхивает в каждой клеточке, и он чувствует, как кровь льётся из рваной раны на ноге. Кровь сочится и из раны на голове, волосы намокли, красные ручейки бегут по лицу в опасной близости от глаз. Он едва держится на ногах, он дрожит, он тяжело дышит – Но он всё ещё дышит – Грогу всё ещё дышит – Выдох. Он сам толком не понимает, как это произошло, но Мофф Гидеон мёртв. Дину уже совершенно не интересно, как ему это удалось, потому что сейчас важно только одно. Только в одном случае Дин победит сегодня – Если Грогу всё ещё будет дышать, если он не будет ранен, если он будет в безопасности. Может показаться, что ребёнок спокойно спит у него на руках, но Дин точно знает, что не всё так хорошо. Может быть малыш и в сознании – но Дину не сфокусировать плывущий взгляд, а слабое дыхание еле слышно, и от этого становится страшно. Дин смотрит вниз, на человека, ответственного за похищение его adi'ka, за его страдания. Его охватывает слепой гнев, и ещё только было выравнивающееся дыхание снова замирает где-то в горле, но вдруг Дин чувствует, как грудь Грогу слабо поднимается и опускается под его рукой – и всё остальное отходит на второй план так же резко, как появилось. Ребёнок – всё, что ему важно. Ничто больше не может быть важнее. Он смотрит на него, вглядывается в неподвижное зелёное личико, надеясь, что тёмные глаза откроются, посмотрят прямо ему в глаза. Но малыш только едва морщит брови и тоненько стонет на выдохе. Гнев снова накрывает Дина, но он не может позволить себе медлить дольше. Скоро здесь будет полно Имперцев – честно говоря, это чудо, что он до сих пор не наткнулся на них. Он должен вернуться на корабль Бобы Фетта, чтобы успеть как можно сильнее оторваться от истребителей Империи. Нужно немедленно возвращаться, чтобы Каре, Шэнд и Фетту не пришлось участвовать в этой битве, которая никогда даже и не была их битвой, рисковать жизнями за маленькое существо, которое непостижимым образом стало его личной ответственностью. Дин поворачивается к двери, но почему-то её очертания размыты. Что-то тёплое и мокрое стекает по его векам, и он встряхивает головой, через боль шагает вперёд, крепче прижимая малыша к груди, чтобы не выронить его из ослабевших рук. Но он уже знает, что с ним происходит – Гидеон был опытным бойцом – Дин борется изо всех сил, но кровь всё льётся, а кислорода уже не хватает, темнота всё сильнее сгущается вокруг – и ему не прорваться. Вдох. Выдох. На остатках сознания Дин заваливается набок, и мир ускользает, как звёзды, которыми они с малышом любовались из кабины Лезвия Бритвы. Не для того он проделал такой путь, чтобы придавить Грогу своим же телом. Даже если это будет последнее, что он сделает – Даже если последним своим вздохом он даст своему adi'ka ещё хотя бы одну лишнюю минуту жизни – Тогда это и будет его последним поступком. Дин не чувствует падения, когда ударяется головой об пол, без шлема, без защиты – только волосы, пропитавшиеся кровью из раны. Темнота захватывает его полностью, и последняя мысль исчезает в забытье. Только дыши, adi'ka. Ради меня. Грогу не падает на пол. Он всё ещё прижат к груди Дина – рука Мандалорца по-прежнему стискивает его и не разжимается даже теперь. Ребёнок спит, его ушки поникли, а глаза закрыты и воспоминания, которые он сам ещё не понимает, навсегда врезаются в его память. Его маленькая грудь поднимается, наполняясь воздухом, и снова опускается с тихим вздохом. Он уже почти проснулся – Грогу знает это с непонятной самому себе уверенностью. Может он и заперт в собственном сознании, не может ни видеть, ни слышать, но он чувствует. Он чувствует тепло рядом с собой, что-то такое знакомое рядом с собой – Он выравнивает дыхание, подстраиваясь под того, кто держит его. Вдох. Грогу медленно открывает глаза. Он тихонько лопочет, но никто не отзывается. Выдох.

- - -

Кара не знает, что заставило её свернуть именно в этот коридор. В разработанном ими плане ничего такого не предполагалась. Даже логически её действие невозможно объяснить. Она не знает внутреннего устройства этого корабля и не знает, где заперт малыш. Но что-то вынуждает её свернуть сюда, покинуть пост, на котором она должна была дожидаться появления Мандо – ведь она чувствует, что нужна ему где-то ещё. Она бежит, когда вдруг видит штурмовика. Он стоит в открытых дверях – у его ног лежит тело другого штурмовика в такой позе, как будто его швырнули в ближайшую стену – но его бластер ни на кого не нацелен, он не пытается сделать даже шаг вперёд или хотя бы сказать что-нибудь в свой передатчик – Он задыхается, тщетно скребёт руками горло – и Кара понимает, что ребёнок жив, что это делает он, что он пытается защититься – Она стреляет в штурмовика, и тот падает. Она бежит вперёд, перепрыгивает через его безжизненное тело и застывает на пороге. Ей хватает секунды, чтобы оценить ситуацию – блеск Бескара на полу, залитом кровью, дрожащий ребёнок, прижимающийся к его груди – а в следующее мгновение невидимая рука хватает её за горло. Воздух ускользает, горло сжимается, боль рвёт лёгкие – “Ст–стой!” кричит она на остатках дыхания и хватается обеими руками за шею, как будто это может помочь. Она не отрывает глаз от ребёнка, который выглядит так, словно прошёл через ад – ещё никогда она не видела его таким. Его глаза полуприкрыты, трёхпалая ладошка трясётся как последний лист на облетевшей ветке. Но зрение уже подводит её, перед глазами плывут чёрные пятна, мир размазывается в сплошной водоворот блёклых красок. Язык тяжелеет во рту, челюсти не двигаются, но она говорит – всего лишь одно, последнее слово, всего лишь отчаянная мольба, всего лишь хрип – “Грогу!” Мандо назвал его по имени в разговоре с ней, когда они планировали эту вылазку. Он рассказал ей, и когда она произносит его, сила, сжимавшая её горло, исчезает так же внезапно, как появилась. Она может дышать, и она хватает сладкий, свежий воздух большими глотками, а темнота понемногу растворяется. Но ей нельзя долго наслаждаться дыханием, потому что им нужно идти – нужно поскорее убираться отсюда. Ей нужно тащить Мандалорца, нужно нести малыша. Ей нужно защитить их. Она подходит ближе и опускается на колени рядом с Мандо, всё ещё тяжело и глубоко дыша. Она бегло осматривает его, оценивает раны, старается не зацикливается на том, что впервые видит его лицо – его спутанные чёрные волосы, лёгкую щетину на смуглых щеках, тонкую линию усов над верхней губой. “Нам – нам придётся нести его,” шепчет Кара ребёнку. Но Грогу даже не пищит в ответ. Он прижимается к нагруднику Мандо, его глазки практически закрываются, а всё маленькое тельце трясётся так, что Каре становится страшно, что у него припадок. Она тянется к нему, но руки не слушаются и не смеют дотронуться до него после того, как могучая сила запросто лишила её воздуха – уже дважды. Но она всё-таки решается и прижимает его к себе. Она чувствует, как по щеке бежит слеза, потому что на неё внезапно обрушивается понимание, что одной ей не унести отсюда Мандалорца. Он слишком тяжёлый. Он – мёртвый груз. И хотя она видит, что он всё ещё дышит – вдох, выдох, ещё жив – она не сможет донести и его, и ребёнка до корабля Бобы Фетта. Даже если бы она была готова оставить ребёнка, она точно знает, что он никогда не простил бы ей спасение его собственной жизни ценой жизни малыша. Ей придётся оставить его ради спасения того, за спасение которого он отдал бы всё. Она выпрямляется, Грогу слабо дышит у неё на руках. По щекам стекают слёзы, и она уже слышит шаги в коридоре, отдалённые сигналы тревоги, разносящиеся по кораблю. “Прости меня,” всхлипывает она, и каждое слово словно проводит наждаком по горлу. А затем она отворачивается. Каждый вдох, который она делает, режет её лёгкие, заставляет морщится, а чувство такое, как будто в сердце поворачивают нож. Она доходит до порога и оборачивается в последний раз. Приходиться заставлять себя идти вперёд, несмотря на разрывающую боль горя. Она знает, что если только у неё получится принести Грогу на корабль, где ждут её товарищи – он будет в безопасности. Она вернётся за своим другом – как только Грогу окажется в безопасности – она тут же бросится обратно. Она должна это сделать, даже если только ради того, чтобы увидеть его мёртвым. Но стоит ей повернуться спиной, как Грогу взволнованно дёргается и пищит. Звук слабый, еле различимый, но это без сомнений и колебаний звук, внушающий надежду. Или волнение. Звук, заставляющий поверить в невозможное. Кара замирает – “Грогу,” произносит такой знакомый голос у неё за спиной. Она стремительно поворачивается и видит очнувшегося Мандо. Его глаза – его карие глаза – открыты, и в них тревога. Взгляд не отрывается от ребёнка у неё на руках. Взгляд ещё едва ясный, на краю сознания, но он жив, он дышит, он в сознании. Кара может помочь ему. Она может спасти и его, и его ребёнка. Она должна. “Мандо,” выдыхает она. Она бежит к нему, помогает подняться на ноги, даёт ему опереться на себя, принимает на себя столько веса, сколько может выдержать на пределе сил, и всё это время прижимает к себе ребёнка. Тяжёлая рука Мандо давит ей на шею, он еле стоит на ногах, но он держит бластер наготове, готовый встретиться с врагами. Его дыхание опаляет ей ухо, его глаза при любой возможности устремляются на ребёнка, которого она крепко обнимает одной рукой. Тело Мандалорца, прижимающееся к ней, защищает их с малышом. Они выходят из комнаты, идут по лабиринту коридоров. Они готовы. Они всё сделают, лишь бы выбраться отсюда, лишь бы вытащить отсюда ребёнка, лишь бы исправить всё, что пошло не так. Вдох. Ребёнок снова погружается в забытье, и они идут быстрее, понимая, что скоро силы закончатся и у Мандо. Выдох.

- - -

Дин просыпается от собственного крика. “Грогу!” Adi'ka! Он распахивает глаза, и свет ослепляет, пока он не моргает и не встряхивает головой, борясь с тяжестью, заставляющей опустить веки, потому что понимает – если он поддастся соблазну закрыть глаза, в следующий раз они откроются уже не скоро. Ему нужно знать, где Грогу. Ему нужно знать, жив ли его adi'ka. Он ещё не испустил последний вздох, а значит он подвёл Грогу, если малыш всё ещё на Имперском корабле или если – Писк. Лёгкое дыхание, касающееся его кожи. Три пальчика, дотрагивающиеся до его щеки, осторожно поглаживающие его. Два огромных тёмных глаза, смотрящие прямо в его собственные, морщинистое личико и пушок на голове. Это лицо каким-то образом стало самым любимым для него, хотя на любом другом существе оно бы выглядело уродливо. Грогу. Паника растворяется на одном дыхании. Дин только раз выдыхает – и этот единственный выдох становится для него и возвращением из сплошного кошмара, и повязкой на рану одновременно. Он улыбается, и по векам снова стекает что-то тёплое – Но в этот раз это не кровь. Это облегчение. С души падает камень, а из глаз текут слёзы. Вода. Кислород, водород и соль. "Adi'ka," шепчет Дин. Кажется, что сердце сейчас разорвётся от захлёстывающих его чувств. Он ещё не в силах даже поднять голову, но всё равно пытается. “Прости меня, adi'ka.” Ребёнок воркует, и что-то такое в его глазах, чего Дин никогда не забудет. Доверие. Уязвимость. Любовь. Сомнение. Дин не отводит глаз и следит за выражением малыша, изучающего его лицо. Малютка осторожно дотрагивается пальчиками с таким вниманием, которого Дин у него ещё ни разу не видел. Он ждёт пока Грогу рассмотрит лицо своего buir, а затем малыш прижимается к его груди и исчезает из поля зрения. Дин набирает воздуха в лёгкие. Он заставляет себя сесть. Он борется с подступающей темнотой. И он побеждает. Он на корабле Фетта, в трюме. На полу разбросаны бинты и разнообразное содержимое аптечки, стол покрыт коркой засохшей крови – это тот самый стол, за которым он записывал голограмное сообщение – последствия отчаянных попыток спасти его жизнь после того, как Кара вывела их с Имперского корабля. Дин едва ли помнит, что случилось с тех пор, как он очнулся и увидел Грогу на руках Кары. Дин переводит глаза на Грогу, карабкающегося ему на колени. Малыш смотрит на него с радостным ожиданием, он наклоняет голову набок, и его ушки смешно топорщатся. “Аа?” воркует малыш. Дин улыбается. Он дышит. Вдох. Грогу в безопасности. Он жив. Гидеон мёртв. Бесконечная галактика окружает их и несёт в себе возможности, надежды, будущее и осознание того, что в этот раз Дин не подвёл. Он спас своего малыша, своего adi'ka. Ошибка была исправлена, а со всем остальным Дин разберётся. Больше он не потеряет малыша. Больше – нет. Никогда. Выдох. Ему уже давно следовало сделать это – ещё когда он в первый раз спас ребёнка после собственной же ошибки. Ему следовало сделать это до того, как ребёнок был похищен, до того, как он поклялся отдать свой последний вздох за того, кого подвёл. "Ni kyr'tayl gai sa'ad," говорит Дин. Ребёнок следит за ним, а затем тянется ладошкой к лицу своего buir, как будто чувствует всю важность того, что Дин не осмеливался сказать раньше. Может быть он и правда чувствует это. Мандалорец улыбается ему, берёт Грогу на руки и поднимает на уровень своего лица, чтобы малыш мог дотронуться. Дин глубоко вдыхает. Я называю тебя моим ребёнком. Эти слова он только что сказал на Мандалорском. Обет усыновления. Обет, который скручивал узлом внутренности Дина, стоило только подумать о нём – Который напоминал ему о том, как он сам был ребёнком, о его buir – Обет, который вспомнился ему в тот самый первый раз, когда он увидел Грогу. Обет, в котором он был так неуверен, которого так боялся, которого так избегал – до этого момента. “Иначе нельзя,” шепчет он. “Иначе нельзя дышать, adi'ka. Только так – когда есть, кому отдавать каждый вздох.”