Смерть Нолофинвэ

Финвэ опустился на колени перед телом Финголфина. Его дорогой мальчик лежал, совсем живой, точно и не было широкой раны у него в груди, от которой пропиталось кровью и уже начало коробится шитое серебром одеяние. Чтоб не видеть этой раны, Финвэ прикрыл сына краем его собственного плаща. Ему почудилось, что тонкая рука, свесившаяся с ложа, едва заметно шевелится, и он вздрогнул от внезапно пробудившейся радости, но это был обман. Его мальчик, его ненаглядный Аракано, был мертв, мертвее камней в его венце. Крупные сапфиры, подарок Манвэ, перестали мерцать, остуженные холодом его тела. Но самым страшным в смерти Нолофинвэ был ее виновник. Финвэ мучительно застонал, пытаясь избавиться от страшных воспоминаний. Каким лишним он чувствовал себя, каким неспособным удержать беду, стремительно ворвавшуюся в жизнь. Он проклинал сейчас власть бессильного короля, из рук которого выпал ненужный скипетр. Финвэ прижался лицом к безжизненной руке сына. У сына, уже ставшего воспоминанием, он искал утешения в этот чернейший час. Финвэ чувствовал, какое безмолвие во дворце за его спиной, какое безмолвие охватывает Тирион и земли нолдор до самых дальних пределов. Молчание всегда звонкоголосого эльфийского города полнилось скорбью больше, чем траурные знамена и черные цвета одежд. За закрытой дверью ожидали Индис, Финарфин и другие дети короля. Финвэ, изнемогая от горя, все же испытывал благодарность к жене. Смиряя собственную боль, она великодушно позволила ему скорбеть в одиночестве. Дверь распахнулась. На пороге стоял Финарфин. Прекрасное его лицо было белее мрамора. - Отец... Феанаро, - проговорил он. Финвэ поднялся на ноги. Скорбь была так велика, что не хватало сил ни на гнев, ни на какое иное чувство. Феанаро стремительно вошел в покой. Воинственный наряд он сбросил и был теперь в своем обычном платье. Все украшения были сорваны с него. Феанор бросился на колени перед телом брата и склонился низко, коснувшись лбом пола. Острый ум никогда не изменял первенцу короля Финвэ. Феанаро вел себя, как должно, и от этого в душе короля, постигшего всю меру страданий, поднялась новая мучительная боль. Он отдал бы свою бесконечную жизнь за то, чтоб обнять сейчас сына и получить утешение из его рук. Феанаро пронзил мечом его сердце, Феанаро сумел бы исцелить эту рану, но отдать себя в руки сына Финвэ не мог. Сердце короля вскрикнуло в новой агонии. Он посмотрел на коленопреклоненного первенца долгим взглядом, каким смотрят, прощаясь навсегда. - Поднимись, Феанаро! – сказал он, и голос его звучал ровно, как никогда прежде. Феанаро повиновался. Он стоял перед отцом, опустив голову. - Отец, вина моя… - начал он, но Финвэ движением руки удержал сына. Феанаро поднял лицо, и Финвэ невольно отступил: такое смятение и ужас были написано на этом лице, столь прекрасном, что оно всегда казалось бесстрастным, точно для обуревавших его страстей не было подходящего выражения. - Отец! – вскричал Феанаро, и Финвэ в невольном страхе опустил глаза и поднял руку. - Не здесь я буду говорить с тобой, - сказал он. - Ты совершил ужасное преступление не только против своего брата и меня, но и против всего народа нолдор. Ты предстанешь перед королевским судом, и он будет свершен перед всеми нолдор. Феанаро раскрыл ладонь, и из нее посыпались алые, как кровь, мрачные, пламенеющие изнутри самоцветы. Они были прекрасны красотой ужаса, и лились из руки Феанаро, как кровь из перебитой вены. - Я сорвал их с одежды, потому что не могу больше носить ничего прекрасного, - сказал Феанаро. - Они окрасились в моих руках, когда я коснулся их. Отец, помоги мне! Я отдам жизнь на то, чтоб искупить свою вину! Я сделаю все, что ты прикажешь мне. Я насыплю брату курган из самых прекрасных камней своей сокровищницы, я отдам Сильмариллы!!! Финвэ взглянул в лицо Феанаро и вздрогнул. Должно было случится все, что случилось, чтоб король увидел наконец, как скрытый пламень, горевший всю жизнь, наконец изменил существо его сына. Перед ним стоял незнакомец. - Феанаро, - выговорил Финвэ. – Давно ли ты начал измерять все ценностью камней? Я не узнаю тебя. Фенаро раскрыл ладонь. Последние самоцветы скатились с нее. Лицо его дрогнуло, словно надорвалась маска. Феанаро закрыл руками лицо. - Отец, - прошептал он. – Помоги. Мелькор, Мелькор наложил на меня чары. Я не могу перестать думать о них. Их пламень внутри меня. Я сам – это они. - Что? - с испугом спросил Финвэ, делая шаг к сыну. - Мои камни! Мои Сильмариллы. Я чувствую, что они становятся дороже всего, что я имел прежде, дороже тебя, дороже детей. Я убил брата и не помню этого, все в душе молчит. Только камни сияют в ней. Феанор со стоном упал на колени перед ложем убитого брата и закрыл лицо руками. Финвэ готов был броситься к сыну, но сдержал себя: - Речь сейчас не о твоих камнях, Феанаро. Речь о тебе. Волей или неволей, но ты совершил ужасное преступление, равного которому прежде не было. Ты осквернил убийством священную землю, данную нам из любви, жестоко оскорбил валар и поверг в скорбь мой народ. Завтра ты предстанешь перед судом короля и народа. Наша воля будет тебе приговором. Феанаро слушал, низко опустив голову, и впервые за многие годы Финвэ чувствовал, что сын в самом деле слушает его. - Я повинуюсь всему, что будет назначено мне, - сказал он. – Скорбь моя велика, и я жажду искупить свою вину. Где ты прикажешь мне ждать суда? - Я не хочу ничего приказывать тебе, - помолчав сказал Финвэ. – До суда ты свободен быть там, где пожелаешь. Иди. Феанаро поднялся. Он еще раз поклонился Финголфину и, не глядя на отца, вышел. Финвэ вернулся к погибшему сыну и с любовью вгляделся в его лицо. Сердце его изнывало тоской, как, должно быть, сейчас изнывал тоской дух его мальчика, оставшегося в одиночестве среди сумрачных и величавых чертогов Мандоса. Финвэ застонал. Может быть ради того он и дал Феанаро свободу, что надеялся на чудо, которое под силу совершить величайшему из нолдор. Вдруг, преодолев волю Мандоса своей непреклонной волей, он заставит его раскрыть врата чертогов и в мир вернется сияющий Нолофинвэ. Упоение надеждой было так велико, что Финвэ невольно поднял голову и вгляделся в лицо сына. Вдруг его черты уже ожили, и он смотрит с любовью на своего отца. Но все было мертво. Финвэ снова опустил голову. Он будет беспристрастен, насколько сможет. Он выслушает, так, словно это происходило не на его глазах, как Феанаро поднял меч, и его лезвие, дрогнув, точно пробудившись к злой жизни, вонзилось в грудь брата. Как рухнул Нолофинвэ, и Феанаро склонился над ним, пока не в ужасе и не в отчаянии, а желая взглянуть на дело своих рук. Король вынесет приговор. И Феанаро подчинится приговору короля, и отец его подчинится этому приговору.